Наполеон и его семья. Том I. 1769-1802 - Фредерик Массон
Сделав это, Люсьен, по своему обыкновению, успокаивается: правда, он советует Косте известную умеренность. «Не нужно, — пишет он ему, — чтобы Центральная администрация доводила до крайности тех, кто выступил против неё: дайте им понять, не озлобляя их, законы и ту строгость, которой они требуют, чтобы её применяли против врагов порядка и правительства, и будьте уверены, что они никогда не отступят от своего долга». Он предостерегает его от требований, которые своей чрезмерностью или незаконностью дали бы повод врагам, но продолжает держаться браво: «Твёрдость и сила, — восклицает он, — но не крайности!» Он не сомневается, что добьётся от Директории назначения комиссарами при муниципальных администрациях тех, кого укажет клан, тогда как уже составлен контрсписок Читтаделлы, исключивший под предлогом родства с эмигрантами или службы англичанам лучших друзей Бонапартов.
Следует ли полагать, что 22 вандемьера, взяв слово от имени Совета, который не давал ему никакого поручения, чтобы поздравить Журдана, покидающего депутатское кресло ради командования армией, Люсьен довершает свой разрыв с Директорией, или же мера, которая поразит его друзей, уже принята? Как бы то ни было, 27-го Директория смещает Косту и заменяет его неким де Франки, бывшим священником, а ныне комиссаром при одной из кантональных администраций. Одновременно администраторы Лека, Пандольфи и Пьетри объявляются временно подпадающими под законы от 19 фрюктидора V года, 9 фримера и 5 вантоза VI года об экс-дворянах и сторонниках англичан, и их заменяют трое врагов Бонапартов — Маэстрони, Рустеруччи и Филиппи. Удар жесток. Не сумев его предотвратить, Люсьен сначала пытается добиться отмены постановления. Его настояния и настояния Жозефа тщетны. Директория большинством настаивает на смещении. Тогда он худо-бедно ищет объяснение, которое, если возможно, увеличило бы его престиж, и приписывает этому уменьшению своего влияния те важные причины, которые затрагивают всю политику Европы. «Директория, — пишет он Косте, — захотела изменить конституцию Цизальпинской республики. Ты знаешь, что я этому воспротивился. — Гражданин Мерлен, чей секретарь издаёт газету, вздумал поместить по этому поводу диатрибу против меня. Я ответил ему в „Журналь де Репрезантан дю Пёпль“ так, чтобы заставить клеветников замолчать. Не имея возможности ответить, он задумал отомстить и, вспомнив, что Читтаделла требовал смещения администраторов, которых мы защищаем, поддержал его требование, отвергавшееся до тех пор, и склонил своих коллег подписать постановление. Итак, причины вашего смещения — ваша привязанность к нам, низость Читтаделлы, который даёт уроки итальянского дочери Мерлена и соединяет трусость с дерзостью, оскорблённое самолюбие одного директора и слабость остальных. — Столь преступные причины не могут долго устоять, и я надеюсь, что вскоре вы разоблачите своих обвинителей и Директория исправит свою несправедливость».
По отношению к Директории и министрам позиция, принятая Жозефом и Люсьеном, — это позиция пренебрежения. Они отстраняются и свысока заявляют о разрыве: «Поскольку я не желаю вступать в борьбу с гражданином Читтаделлой, — пишет Люсьен министру юстиции, — и поскольку мы не можем более отвечать за спокойствие департамента после того, как религиозное чувство Директории было обмануто настолько, что она, вопреки нашему мнению, сместила администраторов и комиссара, чей патриотизм был для нас верным поручительством, предупреждаем вас, гражданин министр, что мы объявляем себя совершенно непричастными ко всему, что может произойти мятежного в Лиамоне, ибо люди, единственно имевшие право на доверие правительства и наше, особенно в эти минуты, когда англичане угрожают всей Корсике, только что смещены и, следовательно, не могут более внушать народу ненависть, которую они столько раз проявляли к врагам Республики». А министру внутренних дел, который, согласно прежним представлениям департаментской администрации и ходатайствам самих Бонапартов, постановил разоружить жителей, Люсьен отвечает, проводя такое тонкое различие: «Эта мера могла бы послужить лишь ко благу всего департамента, если бы Администрация по-прежнему состояла из членов, которые её испрашивали и которые сумели заслужить доверие своих подопечных; но мы полагаем, что с тех пор, как обманули религиозное чувство Директории и склонили её сместить администраторов, равно как и комиссара, она может лишь подлить масла в огонь и ободрить врагов Республики, возвращённых к порядку строгим исполнением законов. Впрочем, гражданин министр, поскольку правительство приняло это решение вопреки нашему мнению, мы объявляем себя непричастными ко всему дурному, что может из этого произойти».
Эта пассивность в позиции, однако, не доходит у Люсьена до пренебрежения собственными интересами. За неимением департаментской администрации, которая, по-видимому, от него ускользает, клан всё ещё держит в руках трибуналы и через них — немалую часть власти. Читтаделла, продолжая свою работу, указал, что некоторые судьи — экс-дворяне и, следовательно, не могут заседать. «Они подпадают под исключение, предусмотренное законами», — возражает Люсьен; «трибунал, соответственно, предписал им вернуться к исполнению обязанностей. Эти судьи, — добавляет он, — весьма республикански настроены и достойны уважения, но они игрушка интриги, и у нас, возможно, не будет сил защитить их, как не было сил защитить храбрых администраторов Лиамоне… Однако мы снова заявляем вам, что правосудие, общественный интерес и наше одобрение одинаково на стороне судей, ложно обвинённых, и мы требуем их восстановления. — Впрочем, если их привязанность к нам является преступлением в глазах некоторых лиц, мы уверены, что они будут гордиться этим преступлением и что наше уважение вознаградит их за акт, который несправедливо лишил бы их должности».
Польза для клана удерживать руку на трибуналах доказывается в Аяччо почти в тот самый момент, когда Люсьен об этом свидетельствует. Как только администраторы департамента узнали о смещении Косты и его замене де Франки, прежде чем известие стало публичным, они сговорились с судьями Уголовного трибунала, велели арестовать де Франки как неприсягнувшего священника и распорядились заключить его в цитадель. Это хорошо, но они не учли Лафона, генерала, командующего субдивизией, который, хотя и не получил официальной копии постановления Директории, знал о его