Наполеон и его семья. Том I. 1769-1802 - Фредерик Массон

И всё же, при ближайшем рассмотрении, как только принималась идея наследственности, было ли возможно Наполеону искать и выбирать преемника вне своей семьи? Если бы этим преемником был человек, прославленный победами, — такой как Моро, — сколько времени он довольствовался бы второй ролью? Если уже возле Жозефа, рассматриваемого как преемник, собирались люди известной оппозиции; если другие были склонны делать то же возле Люсьена, что было бы, когда преемник принёс бы с собой, вместе с личной силой, уверенность в своём назначении, отсутствие тех семейных чувств, которые до сих пор, вероятно, мешали Жозефу и Люсьену примыкать к заговорам? Если бы Наполеон взял из числа консулов или министров гражданское лицо, смог бы он простым фактом своего выбора придать ему престиж, которого не хватало его братьям, которые ведь тоже были министрами и послами и фактически исполняли столь же высокие должности? Несомненно, все эти соображения в совокупности и привели его к тому, чтобы обратиться к Луи и назначить его в своём кругу своим возможным преемником; те же соображения в конце IX года вновь обратили его к Луи: но, не создавая внутренних трудностей, перед которыми он отступал, он мог следовать такому проекту лишь в том случае, если сначала Луи примирится с Жозефиной, а это примирение могло стать искренним лишь через брак с Гортензией.

Покинув Мальмезон, Луи присоединился к своему полку в Бордо; оттуда через Мон-де-Марсан, где он отклонил почести, которые ему хотели оказать, и через Байонну он присоединился к Леклерку, командовавшему экспедиционным корпусом в Португалии. В Бадахосе, где он был представлен королю и королеве Испании, он, несомненно, снова увидел своего брата Люсьена; затем он вернулся на свои квартиры сначала в Сьюдад-Родриго, потом в Самору. Там уже в мессидоре (июле 1801 года), устав от военного ремесла, которым он занимался едва три месяца, он попросил у министра разрешения отправиться в Бареж, чтобы лечить ревматизм, который начинал его мучить. Курс в Бареже, в этом уродливом пейзаже, под низкими облаками, которые слепят и мочат, без иного зрелища, кроме человеческих страданий и уродства, — уже пытка на двадцать один день. Луи провёл в Бареже почти три месяца, скрашенных, правда, на мгновение обществом Элизы, но заполненных, кажется, главным образом некоей Малле, чьи суровости он почувствовал потребность воспевать.

Лишь осенью (вандемьер X года, конец сентября 1801 года) он решился вернуться. Он приехал в Мальмезон навестить брата и невестку. На балу у него состоялся решающий разговор с Гортензией, и, окончательно влюблённый, после беседы с невесткой и братом он решился на брак.

Несомненно, это утверждение противоречит неоднократным заявлениям Луи. Луи старался доказать, что его принудили; он позднее пытался собрать доказательства для аннулирования своего брака; он добивался по этому поводу свидетельских показаний; он сам писал: что на этом балу в Мальмезоне невестка отвела его в сторону, что брат подошёл и что после долгой конференции у него вырвали согласие; день церемонии был назначен, добавляет он, и 4 января 1802 года контракт, гражданский брак, религиозная церемония состоялись… Луи оказался женатым.

Всё это неверно, как даты, так и факты; сколько бы доброй воли ни проявляли старые друзья Луи, чтобы его удовлетворить, они не могли по совести предоставить ему свидетельства, которых он требовал, а ныне подлинные документы позволяют в точности восстановить истину.

Между балом в Мальмезоне и церемониями прошло три месяца. Уже с вандемьера (октября) Жозефина сообщила о решённом отныне браке, и Гортензия принимала поздравления. Она готовилась без большого воодушевления, но с волей быть честной женщиной и исполнять все свои обязанности, к союзу, которого она не желала бы, но который принимала, потому что он должен был стать связью двух семей, которым надлежало стать единой. Что до Луи, он был влюблён, и влюблён ровно так, как требовала его натура: с мечтами о счастье вдвоём, о полном доверии, о разделённом уединении. Это дошло до того, что он испытал потребность устроить своей невесте настоящую генеральную исповедь: он вручил Гортензии письмо в двадцать страниц, содержащее историю всей его сердечной жизни, с подробными деталями о всех любовных волнениях, которые он пережил.

Со стороны такого человека, как он, это, несомненно, самое крайнее доказательство доверия, какое можно дать, и в то же время самое опасное, доказательство любви, уж конечно убедительное. Но есть и другие: в течение этих трёх месяцев ухаживания у Луи, несомненно, были колебания, смены настроений, сожаления. Он мог бы отступить, если бы захотел, но, чтобы оправдать, что он этого не сделал, помимо того что он опускает эти три месяца и сближает события до их смешения, чтобы лучше доказать принуждение, он, кажется, даёт понять, что его изолировали от родных, что его держали взаперти до самой свадьбы. Однако как раз в эти три месяца все или почти все члены его семьи находятся в Париже или его окрестностях: госпожа Бонапарт, вернувшаяся из Виши, куда она поехала после Пломбьера; Элиза, вернувшаяся из Барежа, Каркассона и Монпелье, где она консультировалась и лечилась; Люсьен, вернувшийся из своего испанского посольства; Мюрат, приехавший в отпуск из Милана, где он командовал уже год; Леклерк, вызванный экстренным курьером из Бордо и своей Португальской армии, чтобы принять руководство экспедицией на Сан-Доминго; Жозеф совсем рядом, поскольку он курсирует между Амьеном и Мортефонтеном; так что Луи не испытывал недостатка в советах, предостережениях и поддержке: он знал, что этот брак не нравится всем его родным, особенно его матери, которая видела в нём торжество чужой семьи над своей; ему пришлось выдержать грубые атаки, особенно со стороны Люсьена, который не колебался стать против Гортензии и Наполеона эхом самых низких клевет[3], который дважды, по его собственным словам, его предостерегал; но на третий раз Луи снова пошёл напролом. — «Что ты хочешь? — сказал он, — но… дело в том… потому что… словом, я влюблён».

Вот истина: Луи был влюблён, и об это разбилось всё: даже инсинуации, которые ныне опровергаются самыми точными датами относительно спешности брака, будто бы состряпанного за восемь дней, тогда как на самом деле ему предшествовали три месяца ожидания.

Наконец всё условлено: уже 21 фримера (12 декабря) оглашения опубликованы,