Наполеон и его семья. Том I. 1769-1802 - Фредерик Массон

за услугу, конечно, невольную, которую он ей оказал, открыв под её ногами новую опасность, опасность, можно сказать, высшую? Если испанская королева, королева католическая, предложила свою дочь Первому консулу, то потому, что, по её мнению, как и по мнению всех католиков, Наполеон не женат. Гражданская связь, соединяющая его с Жозефиной, не в счёт: а ведь в этот самый момент переговоры Святого Престола с Францией о заключении нового конкордата в полном разгаре. Когда Франция будет возвращена католицизму, будет ли её первый магистрат продолжать жить в состоянии сожительства в глазах религии? За неимением инфанты, не явятся ли другие принцессы, чтобы выйти за него замуж? Не будет ли он сам соблазнён встать в унисон с Францией, которую он создаст? Не считает ли он уже тогда, не говорит ли даже в присутствии жены, что религиозный брак, совершённый неприсягнувшим священником, — единственный, который идёт в счёт и в глазах всякой порядочной женщины, и в глазах общества? — А от этого брака он всегда отказывался. — Но нет ли какого-нибудь способа его к этому привести, и поскольку, с другой стороны, Луи её отвергает, не может ли Жозефина против несомненных проектов наследственности, против возможных проектов развода найти иных союзников вне себя и в себе самой?

22 марта 1801 года (1 жерминаля IX) граф Прованский пишет маркизу де Клермон-Галлеранду, приглашая его продолжать свои попытки при Наполеоне; в тот же день он поручает в подробной записке аббату де Монтескью вести аналогичные переговоры по другому каналу. Клермон-Галлеранд должен действовать через госпожу Бонапарт; письмо Претендента не оставляет сомнений: перечислив мотивы, которые могут побудить генерала Буонапарте восстановить законного монарха, и отметив награды, которые он был бы расположен ему за это предоставить, Людовик XVIII добавляет: «Никто не может лучше его в этом убедить, чем та, чья судьба связана с его судьбой, которая может быть счастлива лишь его счастьем, почтена лишь его славой. Я считаю большим благом, что вы смогли войти с ней в сношения. Не со вчерашнего дня знаю я её образ мыслей. Граф де Виомениль, чьи чувства, уж конечно, не двусмысленны, не раз говорил мне, что на Мартинике он часто замечал, что её роялизм доходит до неосторожности, и поддержка, которую она ныне оказывает тем из моих верных подданных, которые к ней обращаются, вполне заслуживает прозвища ангела доброты, которое вы ей даёте. Итак, передайте мои чувства госпоже Буонапарте. Они не должны её удивить; но либо я ошибаюсь, либо её душа этим насладится».

Такое сообщение — очевидно, заключение бесед, которые Жозефина вела либо с господином де Клермон-Галлерандом, либо с госпожой де Шансене — прекрасной госпожой Патер, — которую она очень часто принимала у себя наедине, либо с другими, более скромными женщинами, особенно с некой госпожой Полен, дочерью бывшего камердинера Людовика XV, очень близкой к ней, которую она постоянно видела. Этому можно было удивляться тем более, что едва прошло три месяца после покушения на площади Каррузель, что уже не оставалось сомнений в том, что убийцы — роялисты, и что, поскольку их касалось, весь вопрос сводился к тому, знали ли принцы об их преступлении и одобрили ли его. Правда, в открытой записке, доверенной аббату де Монтескью, граф Прованский говорил: «Поручая вам передать эти размышления генералу Буонапарте, я даю ему новое доказательство моего доверия; и когда я повторяю ему от имени Франции, что считаю его призванным к более высоким судьбам, когда благодарность, страх слабых душ, становится потребностью моего сердца, никогда не знавшего ненависти, мои слуги и друзья не должны быть заподозрены в покушении на его жизнь. Королей часто поражает отцеубийственный клинок: короли не вооружают руку убийц». Но не тот ли это самый человек, который годом ранее, с промежутком в два дня, 4 июня писал Бонапарту, прося вернуть ему трон, а 6-го писал Кадудалю, выражая своё живейшее удовлетворение тем, что тот наконец вырвался из рук тирана, и обращал к нему такую знаменательную фразу: «Сегодня вы свободны; вы находитесь близ моего брата; вся моя надежда возрождается; мне не нужно говорить более истинному французу, как вы…»

Чтобы жена Первого консула возобновила таким образом с покровителями убийц своего мужа переговоры, прерванные в предыдущем году, ей, несомненно, требовались либо большой скептицизм, либо полная слепота, либо очень настоятельные интересы, либо такой эгоизм, что она не считалась ни с чем, кроме самой себя. В VIII году Жозефина могла уступить тысяче побуждений: помимо того, что она не была обязана понимать гений своего мужа и различать ожидавшие его судьбы, она могла, даже вне соображений, касавшихся её лично, быть привлечённой своими прежними связями в Фонтенбло с шевалье де Куаньи и оказаться скомпрометированной им, не вложив в «Английскую переписку» ничего, кроме ласкового воспоминания о старом друге. Но в IX году, после Маренго, после Гогенлиндена, после Люневиля, после Франции, умиротворённой внутри и победоносной вовне, как могла Жозефина предполагать, что Бонапарт удовольствуется для восстановления Бурбонов обещанием второстепенного положения и уверением в призрачном достоинстве? И всё же именно за это она цеплялась, настолько она была одержима поисками повсюду и любой ценой гарантий против развода.

Что окончательно придаёт этой интриге её характер, так это то, что Жозефина полностью скрывает эти переговоры от Наполеона, который, когда раскрывает тайну частых визитов госпожи де Шансене, сердится и приказывает выслать её за границу вместе с госпожой де Дама. Но эта двойная высылка происходит лишь в вантозе X года (февраль 1802 года); следовательно, в течение целого года Жозефина скрывала от мужа суть миссии, которую госпожа де Шансене выполняла при ней.

Если эта тайна серьезна и заставляет задуматься, то отсутствие тайны должно было бы лишить значения попытку, предпринятую графом д'Артуа при посредничестве герцогини де Гиш: но если Первый консул знал и разрешил визит госпожи де Гиш в Мальмезон; если он, возможно, устроил так, чтобы мельком увидеть, не зная её, дочь госпожи де Полиньяк, то как мог он предположить, что Жозефина открыто будет обсуждать его измену с эмиссаром принцев; что она будет просить для него, и неоднократно, достоинство коннетабля; что она спишет на выпивку его антироялистские заявления; что она будет утверждать, будто единственное, что могло бы помешать Бонапарту восстановить короля, — это опасение, что обещания, которые ему дадут, не будут сдержаны! Здесь Жозефина предстаёт такой