Наполеон и его семья. Том I. 1769-1802 - Фредерик Массон

К тому же, какую бы привязанность он ни испытывал к Луи, Наполеон чувствовал себя действительно слишком молодым в тридцать один год, чтобы составлять завещание, которое могло бы принести ему неудачу. Не было ли у него способа, самого простого, самого корректного и самого естественного, решить вопрос о наследственности вне его братьев? Конечно, его жене было тридцать восемь лет, и у этих креолок, достигающих половой зрелости так рано, критический возраст обычно даёт о себе знать до сорока. Жозефина начала его переживать, и она могла опасаться, что навсегда исчезнут всякие видимые признаки возможного материнства; но после лечения, назначенного Корвизаром, симптомы появились вновь. Случай был серьёзный, но не безнадёжный, и врачи уверяли, что новый сезон в Пломбьере закрепит то, что угодно было называть выздоровлением Жозефины, и упорядочит её здоровье. Поэтому Бонапарт беспокоился об этом в тот момент как о государственном деле: оно и было таковым, и если великий вопрос о наследственности оказался таким образом отложенным, то, возможно, потому, что в Тюильри ждали, сможет ли жена Первого консула забеременеть или нет.

Несомненно, Бонапарты этого не опасались. У них были иные представления, и они так мало приписывали Жозефине бесплодие брака их брата, что вовсе не старались — совсем напротив — удерживать возле него женщину, которая по своему возрасту и состоянию здоровья соединяла, однако, все физические качества, каких братья или племянники обычно желают в супруге родственника, от которого ждут наследства. Они были убеждены, что Наполеон не может иметь детей, и строили на этом расчёты. Жозефина, со своей стороны, была достаточно благоразумна, чтобы ухватиться за это оправдание, распространяя слухи, которые, как она полагала, ей служили. Наполеон тоже сомневался в себе, но всё же оставалась надежда; Корвизар очень верил в воды. Это был опыт, который следовало предпринять и эффекта которого следовало дождаться. Посмотрим после Пломбьера.

Впрочем, не только эти домашние детали его определяли: были и другие побуждения, которые его волновали и которые имеют больше внешнего величия. Чтобы дать Нации учреждения, которые он уже тогда считал необходимым дополнением тех, что народ принял от него в VIII году; чтобы утвердить переход от государства ещё республиканского к государству полумонархическому; чтобы установиться в том роде регентства, которое беспрестанно напоминало бы его уму, как и уму зрителей, о первых Каролингах, он хотел прежде установить окончательный мир — мир континентальный и мир морской, мир между гражданами и мир в совести; он хотел, чтобы эта всеобщая война, наследство которой он получил не только от Революции, но и от королей Бурбонов, была окончательно завершена им к выгоде французов; чтобы все вопросы, поднимавшиеся веками, были им решены; чтобы дело, не завершённое Валуа и Бурбонами, в Италии, на Рейне, в Нидерландах, было им довершено и чтобы Франция континентальная, более сильная, чем когда-либо, вновь завладевшая Францией колониальной, утраченной в прошлом веке, приобрела благодаря ему такое преимущество над другими нациями, что была бы бесспорно первой в мире, как он сам был бы первым во Франции.

Первому консулу нужно было время для выполнения этой работы, на которую другим не хватило бы и столетий: он употребил на неё год; но этот год ему пришлось отвоёвывать у тех, кто хотел ускорить ход событий и воспользоваться ими ещё до их свершения. По странной случайности покушение в нивозе, которое должно было бы им послужить и более всякого другого события способствовать немедленному результату их кампании, имело, напротив, прямым следствием отвлечение их внимания от цели и, как часто бывает в политике, породило побочный вопрос, который, став тогда важнее главного, поглотил в течение целого месяца, в тайной борьбе невероятной остроты, все влияния, волновавшиеся вокруг консула и способные в разной степени оказывать давление на его решение. Прежде всего все усилия были направлены на то, чтобы определить, кто был автором покушения, не из чувства справедливости, не для того, чтобы узнать истинных врагов режима, а потому, что в зависимости от того, какая партия приложила к нему руку, надеялись направить в ту или иную сторону ход правительства и, главное, избавиться от неудобных лиц, которых можно было выдать, прямо или косвенно, за покровителей или поручителей убийц.

В первый момент никто, кроме Фуше, казалось, не сомневался, что этот удар, как говорил сам Наполеон, был нанесён террористами.

Друзья Жозефа и Люсьена торжествовали; ибо если бы факт подтвердился, если бы только при неопределённости истинных виновников он оставался вероятным, что сталось бы с противниками проекта наследственности в политическом окружении консула, с бывшими членами Конвента, которые, примкнув к его системе, всегда указывали на опасность справа и ручались за людей Революции? Что сталось бы с Фуше, ненавистным не столько из-за своих идей и связей, сколько из-за своей враждебности к Люсьену, с Фуше, который низверг Люсьена с поста министра внутренних дел и вынудил Первого консула отправить его в изгнание в Испанию? Что сталось бы, наконец, с Жозефиной, открыто связанной с Фуше, ставшей его поручительницей и шедшей с ним против Люсьена, потому что тем самым она противодействовала той наследственности, которой боялась? На Жозефину ещё не решались нападать прямо; но, пав, Фуше оставил бы её открытой: покончено было бы с якобинцами в Государственном совете, и пришлось бы для управления обратиться к друзьям Люсьена и Жозефа, к Рёдереру, Жирардену, Мио, Фонтану, ко всей реакционной банде вернувшихся эмигрантов — к тем, кто желал наследственности в пользу братьев, кто уже всё испробовал, чтобы её добиться, и кто оказался бы хозяином положения.

Эта кампания, весьма смело ведомая особенно Рёдерером, который не колеблясь выступает вперёд, адресуя Первому консулу серию писем и доносов на Фуше, продолжается вплоть до салонов Тюильри. «Сударыня, — говорит Рёдерер Жозефине, — пока у вас будет ваш министр полиции, никто из нас не будет в безопасности». — «Ваш министр! — отвечает она с горечью, — у меня нет министра, это министр правительства». — «Да, разумеется, сударыня, говоря „ваш министр“, я смешивал вас с Первым консулом: но, сударыня, ваш или наш министр заслуживает большого порицания за это дело; и если он останется, через два месяца нам всем перережут горло». Перестрелка продолжается с ударами, наносимыми всерьёз, но сопровождаемыми поклонами и милыми любезностями, так что в конце концов Жозефина теряет терпение и