Наполеон и его семья. Том I. 1769-1802 - Фредерик Массон
А затем была политика. — Воспитанная в уверенности, что её отец был одним из первых дворян Франции, занимал высокие должности и принёс свою жизнь в жертву Королевской власти, Гортензия не могла считать приемлемой, логичной и правильной иную иерархию, кроме иерархии королевской и бурбонской Франции: как бы высоко ни поднимался её отчим, — даже оставляя в стороне происхождение, которое в глубине души она не могла не находить низшим, — его возвышение было бы вне иерархии: она должна была, следовательно, мечтать для своей матери о возвращении в эту иерархию во всём блеске, благодаря реставрации Короля, возвращению титулованных особ, восстановлению двора такого, каким ей его показали уроки госпожи Кампан.
Политика у женщин чаще всего лишь вопрос света, того света, куда стремятся войти, где хотят удержаться, откуда намереваются подняться в другой. Светом для Гортензии, с полученным ею воспитанием, мог быть только Двор или Сен-Жерменское предместье. В эту сторону она и направлялась; это общество она посещала с удовольствием; туда она ездила на балы; предложения о браке, которые она оттуда получила бы, она выслушала бы наиболее благосклонно.
Несомненно, в таких предложениях у неё не было недостатка; но в то время как смутно, неопределённо она чувствовала влечение не к какому-то определённому человеку, а к некой социальной среде, к некоему свету, Гортензия, у которой не хватало воли сознательно стремиться к такой цели честолюбия или тщеславия, имела в своём уме романтическую и сентиментальную сторону, которая требовала удовлетворения и которой она не пожертвовала бы ради первого попавшегося предмета: она хотела быть любимой единственно, не иметь соперницы в прошлом, заключить брак по любви и найти любовь в браке. Эта щепетильность заставила её отвергнуть даже в самом Сен-Жерменском предместье партии, которые её мать сочла бы подходящими в начале Консульства и которые, можно даже полагать, она искала. Эти неудавшиеся браки не оставили у неё никакого сожаления. Так же ли обстояло дело с другим проектом, где участвовало лишь чувство, а не честолюбие?
В той близости, в которой жили в Мальмезоне, в этом существовании, очень пёстром и очень ребяческом, с играми в пятнашки, любительскими спектаклями, верховыми прогулками, проказами и смехом, где все участники были молоды, хороши собой и могли испытывать и внушать любовь, трудно было, чтобы кто-нибудь из офицеров окружения консула не влюбился в Гортензию и чтобы, при её образе мыслей, она не смотрела на него без удовольствия. Много говорили, что Дюрок любил её и что она разделяла эту любовь. Она не отрицает, что Дюрок был ей по вкусу, но с той искренностью, которой она дала столько доказательств в своих «Мемуарах», она свела факты к их истинному значению. Никакой переписки, которой бы обменивались и которая прошла бы через руки Бурьенна, который, по словам Гортензии, сам выказывал к ней страсть, покрывшую его насмешками; никаких условий, поставленных Бонапартом Дюроку, из-за которых Дюрок в грубых словах отказался бы от брака. Нечто гораздо более простое и, несомненно, гораздо более правдивое: Дюрок желал на ней жениться; она сама была не прочь согласиться. Дюрок поговорил с Мюратом, который его ободрил. Первый консул некогда подумывал о нём для одной из своих сестёр; он вполне мог принять его для своей падчерицы. Дюрок был дворянин, не из знаменитого рода, но происхождения, конечно, лучшего, чем Баччоки, Леклерк или Мюрат. Однажды в салоне Мальмезона Гортензия искала книгу, которую, как ей казалось, она затеряла. Дюрок подал ей её: в ней было спрятано письмо. В тот же день он должен был уехать в Берлин с дипломатической миссией: он оставил позади себя курьера, который через Мюрата должен был принести ему ответ. Гортензия, очень встревоженная и смущённая, не сумев вернуть письмо, не решаясь ни прочитать его, ни уничтожить, имела неосторожность оставить его, нераспечатанным, как она его получила, в бюро своей комнаты. Вечером, когда она спустилась в салон, Первый консул сказал ей: «Ну что ж! Я узнаю прелестные вещи! Вы получаете любовные письма без ведома ваших родителей!» Гортензия залилась слезами; отчим ещё некоторое время помучил её; затем, видя, какое смущение он ей причиняет, понял правду: в ту же ночь Гортензия всё рассказала матери, и письмо было отослано Дюроку нераспечатанным.
Итак, это была незначительная интрижка, и сердце Гортензии было свободно, раз отказ дался ей так легко. Она была в этот момент ещё послушной пансионеркой, которая уступала импульсу, если этот импульс был силён и продолжителен. Она не взяла бы на себя бороться ради брака, который ей подходил; она тем более не могла сопротивляться, по крайней мере долго и решительно, браку, который ей не подходил. Она, несомненно, сохраняла свои симпатии и антипатии, но не высказывая их, замкнувшись в себе и не имея возможности довериться, поскольку все, кому она могла бы говорить, зависели от её матери и отчима и никогда не поощрили бы её препятствовать их планам. Нежность, уважение, почтение, которые она питала к одной, страх, который она испытывала перед другим, изоляция, в которой она находилась, — всё отдавало её беззащитной.
Жозефина, рассматривая партии, которые представлялись для Гортензии, никогда не становилась на точку зрения счастья своей дочери, но на точку зрения собственного интереса. Когда-то она обратила взоры на сына Ребеля, потому что Ребель мог быть ей опорой. Позднее, отчасти из тщеславия, она искала людей из Сен-Жерменского предместья; но она очень скоро поняла, что, имея у своих ног, у себя дома, знатнейшие имена Франции, она ничего не выиграет, выдав Гортензию замуж даже за титулованного человека. Её игра была теперь сделана, и Гортензия, выйдя замуж за Луи, оказалась бы не в худшем положении, чем все барышни старого режима: где было принято спрашивать их мнение? Спрашивала ли тётка Жозефины, госпожа Реноден, согласуется ли её характер с характером господина де Богарне? Её дочь поступит, как она: вот и всё. Впрочем, можно ли было тут ошибиться? Не было ли между Гортензией и Луи, с точки зрения умственной и нравственной, аналогий, которые должны были невнимательному наблюдателю казаться залогами счастья? Не