Наполеон и его семья. Том I. 1769-1802 - Фредерик Массон

было ли у них литературных и художественных вкусов, которые должны были привести к необходимой симпатии между их умами? Не были ли они оба одинаково прямы и искренни, не обладали ли оба культом дружбы почти до состояния страсти и не были ли оба способны на полную самоотверженность ради тех, кого любили? Если Гортензия испытывала к Луи физическое отвращение, это смутное впечатление, которое ощущает целомудренная девушка и которое должно сойти за предостережение её чувств, то нельзя ли было думать, что оно вызвано более идеей брака, нежели личностью жениха? Конечно, почти при каждой встрече их характеры сталкивались, и всегда тем, что было в них лучшего, но есть ли что-либо более похожее на эти размолвки, чем дутьё влюблённых? Не следует ли рассчитывать, что робость исчезнет и сольётся в доверие, когда природа сделает своё дело, и не тем более ли вправе этому верить, что физически Гортензия не только не неприятна Луи, но даже имеет в его глазах особую привлекательность?

Итак, не совершая преступления, которое ей приписывали с обеих сторон, Жозефина могла верить, что этот брак был подходящим и желательным для её дочери и деверя. Если её личные интересы делали её желание гораздо более острым и её домогательства гораздо более настойчивыми, то по крайней мере она могла утверждать, что желала счастья Гортензии так же, как и своего, что она хотела, чтобы её положение было столь же высоким, как и её собственное, и что никогда она не доказывала лучше нежность, которую питала к своим детям. Думая так — если она давала себе труд думать, — она шла к своей цели со всем упорным усилием своей воли, ибо если происшествия, которые в брюмере IX года предшествовали опале Люсьена и последовали за ней, показали ей полезность союза между Луи и Гортензией, то месяц спустя, в нивозе, новое событие, выведя обсуждение наследственности из частных совещаний, поставило вопрос в полном свете и сделало его решение, как его задумала Жозефина, абсолютно неотложным.

3 нивоза (24 декабря 1800 года) Театр Республики давал торжественное и единственное представление оратории Гайдна «Сотворение мира». Должны были петь Гара и госпожа Барбье-Вальбонн; оркестр был увеличен до двухсот пятидесяти музыкантов. Это был праздник, который не следовало пропускать особе, столь страстно любящей музыку, как Гортензия: она так настаивала перед отчимом, что, хотя он и был предупреждён полицейскими донесениями о том, что снова поговаривают о покушениях на его жизнь, он решил присутствовать там с женой, падчерицей и сестрой, госпожой Мюрат.

В восемь часов вечера, в сопровождении Бессьера и дежурного адъютанта, под эскортом своего караульного пикета, он выехал в карете из Тюильри, чтобы отправиться в Оперу, на улицу де ла Луа (улицу Ришелье). При въезде на улицу Сен-Никез, напротив улицы Мальт, то есть на пересечении двух улиц, вернее двух переулков, куда выходила площадь Каррузель, плохая телега, запряжённая маленькой лошадью, наполовину преграждала проезд, который фиакр, выезжавший с улицы Мальт, должен был полностью загородить. Гренадер эскорта, шедший в двадцати пяти шагах впереди кареты, предвидя неизбежное затруднение, быстро продвинул фиакр, грозя саблей кучеру, оттеснил к стене человека, стоявшего перед телегой, ударил лошадь телеги так, что она попятилась, и, открыв таким образом в одно мгновение проезд между телегой и фиакром, был на полном ходу обойдён кучером консула, который, однако, перед препятствием придержал лошадей. Едва карета проехала пятнадцать шагов по улице де ла Луа, как раздался страшный взрыв. Адская машина, помещённая на телеге на улице Никез, только что взорвалась. Карета Бонапарта накренилась, встала немного на одно колесо, стёкла её разбились; но никто, даже из эскорта, не пострадал. Жозефина следовала в другой карете с госпожой Мюрат, Гортензией и Раппом; но, задержанная каким-то затруднением с туалетом, она была ещё в момент взрыва на площади Каррузель. Стёкла разбились, и Гортензия была очень легко ранена в руку.

Первый консул продолжил путь и уже был в своей ложе, когда дамы присоединились к нему обходным путём, так как улица Никез была завалена убитыми и ранеными, обломками и щебнем. «Эти негодяи хотели меня взорвать», — просто сказал Бонапарт и, обратившись к адъютанту: «Принесите мне печатный экземпляр оратории».

На этот раз нельзя было утверждать, что это был полицейский манёвр для возвеличения Наполеона. Даже Фуше не стал бы без более веской причины убивать восемь человек, ранить двадцать восемь и подвергать риску консула, который без решимости гренадера и смелости кучера неминуемо погиб бы. Это уже не были пустые слухи, неудавшийся заговор, как все те, что предпринимались с VIII года: Метже, Жювено, Буго-Лашезом, Шевалье, Демервилем, Ареной и Черакки, заговоры, нити которых полиция ухватила, которые все имели авторами якобинцев и в изобретении или провоцировании которых обвиняли Фуше.

Нельзя было более отрицать, что некоторые партии — якобинская, говорило большинство, роялистская, утверждали некоторые, — покушались на жизнь Бонапарта, что эта жизнь постоянно под угрозой, что для того, чтобы её поразить, любые средства хороши. Деятельность и бдительность полиции были бессильны её защитить; раскрытие и наказание прежних заговоров, казалось, своей оглаской имели лишь тот эффект, что распространяли идею преступления и указывали способы его исполнения; без сомнения, можно было одной облавой схватить всех, кто выказывал анархистские взгляды и кого подозревали в участии в заговорах; не предавая их суду — ибо против них не было юридических доказательств, и перед уголовным судом был бы риск их оправдания, — можно было применить к ним исключительную меру, то, что называют мерой общей безопасности, нечто вроде закона о подозрительных, ограниченного и поименного; но так можно было затронуть лишь лиц, уже отмеченных и находящихся под надзором, и это не оказало бы никакого действия на вновь прибывших — неизвестных, следовательно, полиции, — которые, поодиночке или группами, рассматривали исчезновение Бонапарта как верное средство установить или восстановить правительство по своему выбору.

Какое средство? — Быть может, наследственность. Наследственность — это бессмертие, дарованное, в той мере, в какой это позволяет человечество, личному правлению; это увековечение системы, установленное через поколения посредством естественного или законного введения в должность, данного представителю Будущего представителем Прошлого. Сделать Консульство наследственным, предоставив Первому консулу право назначать своего преемника, значило, следовательно, если не сделать Бонапарта бессмертным, то по крайней мере обеспечить продолжение правительства такого, каким он его