Наполеон и его семья. Том I. 1769-1802 - Фредерик Массон

По характеру она кротка, любяща, покладиста, при условии, что её не отталкивают и не обращаются с ней резко: ибо в этом случае она замыкается в себе с упрямой решимостью, которую ничто не может поколебать. Она любит общество и светские развлечения: если на балу её замечают за танцами, то в театральном зале Мальмезона ей рукоплещут до изнеможения; она искренне веселится на шарадах и любительских спектаклях, на сельских играх, несколько по-мальчишески озорных; она ездит верхом отчаянно, не уступает своей доли ни в одной из тех проказ, что тогда составляли прелесть загородной жизни; она смешлива, даже слегка насмешлива, но без злобы и желчи.

Одна черта главная: она обожает свою мать и убеждена, что мать её обожает. С её стороны, по инверсии менее редкой, чем думают, нежность, которую она к ней питает, более материнская, чем дочерняя: она ею восхищается, лелеет её, наряжает, избавляет от трудностей, при необходимости становится между ней и Бонапартом, ежеминутно предоставляя для её защиты доказательства здравого смысла, практического ума и преданности.

Она, кажется, полностью забыла, как её мать вела себя по отношению к ней, или же находит это столь естественным и обычным, что вовсе не нуждается в поисках оправдания. То, что по возвращении с Мартиники Жозефина поместила её в Аббе-о-Буа; что при закрытии монастыря доверила её принцессе Гогенцоллерн; затем взяла обратно, чтобы отдать в ученицы к белошвейке; что, наконец, с IV по VIII год почти покинула её в Сен-Жермене у госпожи Кампан — всё это её не тронуло, не оставило на ней следа. Так и должно было быть. Гораздо меньше, чем к фактам, она привязалась к словам, которые так мало стоили Жозефине, к изъявлениям чувств, которые та расточала в редких случаях, когда приезжала в Сен-Жермен; к поцелуям, ласкам, нежничанью этой матери, столь глубоко женственной, что она кокетничала даже с собственными детьми. Она приобрела привычку восхищаться ею как существом исключительным, заслуживающим, чтобы ему воздавали стократно ту привязанность, которую оно, по-видимому, дарит. У неё никогда не было ни соблазна, ни даже возможности оглядеться вокруг и отдать себе отчёт. Благодаря своему замкнутому существованию, она ничего не знала об этой жизни, расточаемой вне дома, об этих связях с тем или иным… Она, у которой не было даже девичьей комнатки в этом особняке на улице Шантрен, где всемогущая горничная Луиза Компуан занимала нечто вроде салона, сохранила от этого общества, куда её иногда водили в редкие дни отпуска, лишь смутное воспоминание, в котором по спутанной основе Жозефина расставила цвета по своему усмотрению. Она верит, что во время Революции её мать жила в безвестности, не общаясь ни с кем из правивших, что потребовался случай спасения госпожи де Бетиз, чтобы вывести её из уединения; что в этот момент она познакомилась с Тальеном, который должен был в свою очередь спасти её в термидоре…

Её отец ещё в большей степени жертва: он виконт де Богарне, главнокомандующий армией, председатель Учредительного собрания, завсегдатай балов королевы, изящный кавалер, офицер больших достоинств, и он был гильотинирован Террором. Значит, он был роялистом — роялистом конституционным, возможно, как Монморанси и Ларошфуко; но республиканец, клубист и санкюлот — фи! В голове Гортензии этапы, пройденные её отцом, смешиваются и перепутываются так, что она извлекает из них представление о его карьере столь простое и логичное, что оно, кажется, возобладало в большинстве историй, но не имеет никакого отношения к действительности. Её отец, желанный при Дворе и в Городе, имевший дело с женщиной, которая его обожала и была ревнива, несомненно, как многие знатные сеньоры, имел прегрешения в частной жизни, но он герой и мученик, и его слава безупречна. Гортензия гордится тем, что носит его имя: одно из самых прекрасных во Франции. Её мать достойна её отца: она проявила замечательное мужество во время Революции и затем боролась, чтобы сохранить своим обожаемым детям остатки отцовского наследия: это объясняет, оправдывает, освящает Барраса и всё прочее.

Итак, Гортензия испытала большое огорчение, большое разочарование, когда её мать вышла замуж за генерала с неизвестным именем, сомнительного дворянства, вся карьера которого была обязана Революции. Она видела его однажды у Барраса; он ей не понравился. Она, по-видимому, снова увидела его лишь когда он вернулся из Италии, всего на несколько дней; затем, по возвращении из Египта, в той большой сцене, где она на коленях умоляла простить её мать, не зная, не подозревая, что именно нужно было ей прощать. Если бы после этого она прониклась, не скажем страстью, но симпатией к незнакомцу, который так заставлял плакать и страдать её мать, как следовало бы о ней судить? Есть ли чувство, более делающее честь дочери, чем отвращение, даже ненависть ко второму мужу своей матери? Есть ли более логичное, более согласное с природой?

Можно ли поверить, что совместная жизнь в течение нескольких месяцев, общность трапез, пусть даже в течение года, изменили эти чувства, внушённые инстинктом, продиктованные дочерней любовью, настолько, что Гортензия полюбила Наполеона, стала питать к нему хоть что-либо из тех чувств, которые дочь испытывает к отцу? Что она им, возможно, восхищалась: он был великий полководец, выдающийся гражданский организатор; все это говорили, и она должна была этому верить; но в повседневной жизни он часто бывал ворчлив, порой дурно воспитан и всегда властен и даже деспотичен; он заставлял плакать её мать; постоянно нужно было быть к его услугам; ни на мгновение нельзя было принадлежать себе; ни на мгновение, даже в самой отдалённой комнате, даже в своей спальне, нельзя было чувствовать себя в безопасности. Это она видела, этого касалась, этим жила. Она не только не свыклась с ним, но сохраняла, с непобеждённым отвращением, робкий страх, который может показаться вполне объяснимым. Она не чувствовала, что он гениальный человек; следовательно, она не посвящала ему тех религиозных чувств, которые заставляют окружающих такого человека с готовностью переносить странное домашнее рабство; и она даже не понимала — ибо Наполеон не был экспансивен, а если и был, то такими способами, которые шли вразрез с тем, что он хотел выразить, — что он испытывает к