Наполеон и его семья. Том I. 1769-1802 - Фредерик Массон

эта брошюра производит в департаментах. Его портфель переполнен рапортами и доносами. Официально разосланная менее чем через месяц после раскрытия заговора, составленного Демервилем, Ареной и Черакки с целью убить Первого консула в Опере, — заговора, который уже обвиняют полицию в том, что она его спровоцировала, если не выдумала, — эта брошюра усиливает оскорбительные слухи, распространяемые в публике, тесно связывается в умах с шумом, поднятым вокруг заговора, и заставляет подозревать, что последний — лишь правительственный маневр. Пользуясь своим преимуществом, Фуше доказывает Консулу, что его компрометируют тут без нужды, что для него самого нет никакой выгоды в таком маневре и что, если в этом памфлете ему расточают лесть, то лишь затем, чтобы вернее задушить его под цветами; что цель вовсе не в том, чтобы ему служить, а в том, чтобы готовить место другим.

Люсьена вызывают. Он в Плесси; он приезжает оттуда 14 брюмера (5 ноября) после полудня, тотчас является в Тюильри и в присутствии Консула вступает с министром полиции в самый жаркий спор. Фуше упрекает Люсьена в его поведении, в его лихоимствах, в его нравах, в его оргиях с актрисами. Люсьен упрекает Фуше в его революционных деяниях, в пролитой им крови, в налоге, который он наложил на игорные дома, в деньгах, которые он с них получает. Они доходят до брани, и история памфлета играет в споре большую роль. Люсьен не может отрицать, что «Параллель» исходит из его министерства, что она была распространена по его приказу. Самое большее, он ссылается на то, что Фонтан, который, по его словам, ее составил, превысил его указания. Но это неверно: «Параллель» не Фонтана; она Люсьена; видели рукопись, целиком написанную его рукой, и, даже без вещественных доказательств, стиль выдает автора.

Первый консул остается невозмутим. Он не оспаривает, что в этом есть кое-какие его мысли, но, говорит он, последние страницы писаны безумцем. А именно последние страницы и бьют в цель. Он, без сомнения, смягчился бы, он, конечно, простил бы этот мнимый избыток усердия, особенно если бы Жозеф, необыкновенно ловкий в подобных переговорах, был здесь, чтобы извинить брата, но Жозеф, назначенный полномочным представителем на Люневильские конференции для переговоров о мире с Австрией, покинул Париж в тот самый день (11 брюмера) в пять часов утра и катит в дороге. Фуше, пользуясь тем, что Первый консул один, напускает на него Моро, который указывает на недовольство армии, называет Люсьена врагом военных, которых тот оскорбляет в своей брошюре. Со своей стороны, предупрежденная Жозефина делает свое усилие. Нежно, с ласкающей и гибкой грацией Иродиады, она входит к Наполеону, садится к нему на колени, проводит пальцами по его волосам и по лицу: «Прошу тебя, Бонапарт, не делайся королем: это гадкий Люсьен тебя подталкивает, не слушай его».

Это, конечно, не решило бы его, но Фуше, но Моро, но мнение армии, но министерство внутренних дел в расстройстве, но непрестанные скандалы, и вся эта череда ошибок, память о которых будит эта последняя! Быть может, удалив на время Люсьена, заставив его путешествовать, показав ему людей и страны новые, его сделают благоразумнее. Ему дадут, чтобы прикрыть его опалу, посольство — из тех, однако, где ошибки остаются, если можно так выразиться, личным делом агента, не влияют на общую политику, и, по крайней мере на некоторое время — при удалении так Жозефа и Люсьена — братские честолюбия оставят его в покое совершать свое дело.

Это решение стоит ему бесконечно дорого. При том высоком мнении, которое он составил себе и которое, несмотря ни на что, сохраняет о талантах Люсьена, как он без живых сожалений отказался бы от замыслов, построенных на нем, и от его содействия, которое он продолжает считать необходимым? Разве не покажет он себя публично неблагодарным к тому, кому, по совести, он считает себя обязанным успехом дня брюмера? Разве не придется ему встретить упреки и слезы матери и сестер и дурное расположение, пусть молчаливое, братьев? Не станет ли это между его родными и женой поводом к новым ссорам, к раздражающим сценам, к возобновлению войны эпиграмм? Но это еще внешняя сторона. — А внутри него самого разве дух семьи не представляет ему как преступление против семьи то запоздалое удовлетворение, которое он дает общественному мнению, то необходимое призвание к порядку, которому он подвергает молодого человека, опьяненного своим счастьем и ставшего в государстве агентом разложения, более опасным, чем при старом режиме некоторые принцы крови, — ибо принцы крови не были министрами? Чем меньше он в сердце любит этого брата, тем больше мучит себя совестью за него: быть может, у него есть смутное чувство, что, что бы он ни сделал в будущем для Люсьена, тот не простит ему своей опалы, что между ними отныне будет нечто непоправимое, что встанет поперек доверия, и что этот сегодняшний разрыв ляжет на все будущее. Это можно вывести из некоторых признаков; другие, напротив, показывают просто, что он думает наложить на него епитимью, как уже делал дважды — в Сен-Максимене и в Аяччо, — что он считает, что необходимо удаление, после которого, образумившись и успокоившись, Люсьен вернется занять место рядом с ним; но тогда откуда эта дрожь, в которой он находится, это состояние тревоги, нервного раздражения, почти болезненного возбуждения?

Однако, поскольку он человек Факта и чувствует, что нужно скорое решение, уже 14-го он принял его: Люсьен поедет послом в Мадрид, и, раз он так любит Баччоки, он возьмет его с собой секретарем: впрочем, полная свобода в выборе своего штата, огромное жалованье и право пользоваться всеми преимуществами, какие он сумеет извлечь.

Последняя сцена этой живой комедии, которая временами переходит в драму, разыгрывается 16 брюмера вечером в салоне Жозефины. Сидя в большом кресле у камина, жена Консула прячет свое удовлетворение от всех взоров под видом задумчивости. Ее дочь напротив нее не может скрыть своей радости, и веселье сияет по всему ее лицу; дальше госпожа Баччоки, нарочно уединившись, кажется готовой залиться слезами; там и сям несколько молчаливых женщин; в углу — стол для реверси; мужчины — государственные советники, генералы, префекты — ходят взад и вперед. Одному из них госпожа Баччоки рассказывает, как позавчера она вернулась из Плесси с Люсьеном; он расстался с нею по приезде, чтобы идти