Наполеон и его семья. Том I. 1769-1802 - Фредерик Массон
Для братьев нет сомнения в их уме, что один из них будет назначен преемником. Наследственность принадлежит им, и только им. Что Наполеон может выбрать вне своей семьи какого-нибудь гражданина, отмеченного великими услугами, оказанными родине, и великой военной славой; что нация увидит в назначении одного из них попытку восстановить монархию в пользу семьи Бонапартов; что народ спросит их, какие права они приобрели на его доверие или на его признательность, — они этого не боятся, об этом не тревожатся и даже не ощущают, что вопрос может быть поставлен: они суть потому, что они суть, и, быть может, уже тогда не нужно было бы их сильно подталкивать, чтобы они сказали, что Наполеон, как младший, узурпировал место и права Жозефа.
Что же до мысли, что провозглашенная наследственность может побудить их брата расторгнуть брак с Жозефиной и жениться на более молодой женщине, чтобы иметь от нее детей, — они, по-видимому, этого не боятся и даже об этом не думают, без сомнения потому, что опыт, который Наполеон проделывает уже четыре года, убедил их, что у него не может быть детей. Будучи, стало быть, теми, кто всего ближе ему, они имеют права.
Жозеф и Люсьен идут к одной цели, хотя, когда цель будет достигнута, их честолюбия, кажется, должны столкнуться: но, при корсиканских понятиях об устройстве семьи, Люсьен, без сомнения, признает за Жозефом, старшим, права, превосходящие его собственные, и, кроме того, зная его характер и его вялость, он уверен, что под его именем хозяином будет он сам.
Как бы то ни было в будущем, сначала нужно одолеть первый шаг, то есть добиться торжественного, подлинного провозглашения принципа, дать Наполеону — хочет он того или нет — это право назначения; после чего они устроятся так, чтобы предъявить ему вынужденную карту, чтобы обязать его, чтобы принудить его выбрать одного из них. Итак, они стараются, но каждый сообразно своей натуре и употребляя средства, которые ему привычны: Жозеф — окружая Консула своими наперсниками, которые, быть может потому, что сами считают это необходимым, повторяют ему во всех формах тему, которую они утвердили, и представляют ее как положительное выражение национальной воли; Люсьен — воздействуя на тот общественный дух, руководство которым он принял на себя и которое является из его полномочий единственным, которое он сохранил, единственным, которое его интересует и которому он еще уделяет несколько мгновений.
К счастью для Франции и для Первого консула, это усердие перемежающееся, проявляется лишь рывками, и было бы даже довольно трудно найти его доказательства без одного происшествия, которое оказало на судьбы семьи, и Люсьена в особенности, величайшее влияние.
После смерти того очаровательного и редкого существа, которое привязало и прикрепило его к себе своей кротостью, своей грацией, тем видом болезненной нежности, который ее одушевляет и делает лучше, чем хорошенькой, — той Катрин Буайе, которая в конце концов завоевала сердца всех Бонапартов и уважение всего общества, — Люсьен, который, несмотря на желания, без сомнения, и поползновения, оставался почти верен жене вследствие того супружеского темперамента, который был ему свойствен, прибавил к своей давней страсти к литературе страсть к женщинам и совершенно пренебрегал всем, что не относилось к той или другой. Кроме связи почти открытой с хорошенькой актрисой Французского театра, он преследовал своими ухаживаниями прекраснейшую из прекрасных, госпожу Рекамье, и тратил на письма к ней время, которое мог бы потерять с большей пользой[1]. Говорили, что женщина не могла без опасности войти даже в его кабинет. Он рассеивался на все лады, отпустив поводья своим друзьям, которых обвиняли в том, что они превратили его министерство в своего рода разбой. Уже из-за хищений его протеже у него были с Первым консулом, по возвращении из-под Маренго, самые бурные сцены; он удалился в свою палатку — в Плесси — и понадобилось не меньше вмешательства госпожи Бонапарт и Жозефа, чтобы добиться некоторого примирения.
Это были еще только грехи молодости; и, хотя с 1793 года грехи уже не считали, эти были не без оправдания; но вышло хуже, и Люсьен не замедлил напасть на Наполеона с той стороны, которая могла быть ему всего чувствительнее. Совершенно покоренный людьми пера, которые теснились вокруг него и чье ядро беспрестанно росло — Фонтан, Лагарп, Шатобриан, Эсменар, Буфлер, — он счел, что ему, как руководителю общественного духа, надлежит произвести великое движение реакции — реакции католической, реакции антиреволюционной, реакции монархической — и внес в него весь пыл неофита и всю горячность, которую он вкладывал в свои мнения. Так, вместе с Сюаром и Морелле он покровительствует воссозданию Французской академии старого режима, в противовес Национальному институту республиканской организации, где, без сомнения, ему обещано место, и тем восстанавливает против себя всякого, кто заседает в Институте. Так, в речи о народном просвещении он выказывает намерение вернуть молодые поколения к старым дисциплинам. Так, в храме Марса, 1 вандемьера IX года (23 сентября 1800 года), он произносит похвалу Тюренну, возвещает открытие Великого века и заканчивает фразой, которая может заключать в себе как угрозу, так и обещание, но которая, при том направлении его мыслей, явно метит в проект пожизненной магистратуры и наследственности: «Клянусь народом, чьим органом я ныне являюсь, мудростью его первых магистратов, единением его граждан: великие судьбы республиканской Франции свершатся!»
Месяц спустя после этой церемонии, однажды утром в один из первых дней брюмера (конец октября 1800 года), Фуше входит в кабинет Первого консула и подает ему брошюру, которая, разосланная всем префектам, всем государственным чиновникам за скрепой министра внутренних дел, была некоторыми возвращена министру полиции как крамольная и опасная для общественного духа. Эта брошюра, озаглавленная «Параллель между Цезарем, Кромвелем и Бонапартом», кажется написанной ради двух абзацев, которые оба метят в наследственность и выставляют кандидатуру братьев Консула[2].
Фуше удостоверяет и подтверждает волнение, которое