Наполеон и его семья. Том I. 1769-1802 - Фредерик Массон
К этой платонической любви, столь необычайно занимавшей его ум, Луи примешивал дружбы, которые были не менее поглощающими и которые представляются не менее редкой породы, чем его любовь. Он не общался ни с офицерами своего звания, ни с адъютантами своего брата, ни с молодыми людьми, с которыми его уравнивали состояние, образование и имя. Он избрал себе двух или трёх друзей, бедных, безвестных, никому не известных, которые были его наперсниками по должности, наперсниками из трагедий. Он читал им свои стихи, он пускался с ними в поразительные рассуждения о своей нравственности, которую наблюдал со столь же скрупулёзным вниманием, как и свою внешность, — а это немало сказать! — Он следил за их малейшими поступками, за их самыми мимолётными мыслями с такой ревнивой подозрительностью, которая не позволяла им ни отдаляться от него, ни получать что-либо от кого-либо, кроме него одного. В то же время, осыпая их мелкими благодеяниями, он желал, чтобы они оставались неизвестными, дабы принадлежать ему всецело. Не то чтобы он выказывал над ними превосходство; он хотел, чтобы его любили ради него самого, на равных; но это было такое равенство, которое может показаться худшей из форм рабства. Он, казалось, мечтал о некоем таинственном существовании, посвящённом словесности, природе, дружбе, как он её понимал, и, как он говорил, чувству. Вовсе не был он, как полагал и говорил Наполеон, судя по себе, учеником Жан-Жака, которого он, напротив, ненавидел и чьи доктрины яростно оспаривал ещё с Египта, но учеником Бернардена де Сен-Пьера; и он был глубоко затронут тем литературным и философским движением, что шло из Германии, этим течением романтической меланхолии в духе Вертера. Сколь бы странной ни казалась эта склонность к меланхолии у корсиканца, у южанина, у двадцатидвухлетнего юноши, которому всё улыбалось и чья судьба была столь удивительной, она объясняется у Луи тем, что не относится к психологии, не является результатом литературного впечатления, которое может быть мимолётным; она зависит от физического состояния; следовательно, она неизлечима, и пища, которую она находит в определённой литературе, сообразно с которой Луи строит свою жизнь, пагубна. Этот молчаливый юноша, у которого, как говорит Наполеон, «вид», но чья неподвижная физиономия не выражает никакого чувства, чей взгляд, обычно лишённый выражения, бывает, если нет сильных волнений, до того удивительно тусклым, что глаза его кажутся потухшими; который живёт как отшельник или как больной; которого воображают ведомым, потому что он не возражает, и которым рассчитывают управлять в будущем, потому что в прошлом он, как правило, уступал, — скрывает под этой внешностью беспокойное, ревнивое, болезненное самолюбие, неустойчивость, делающую его неспособным к регулярности в жизни, кроме как в его литературных занятиях, манию преследования, которая временами лишает его всякого осознания реальности и которая приступами внушает его уму, совершенно честному, полному прямоты, проникнутому и убеждённому в идее долга, поступки поразительной двойственности, которые, по весьма распространённому явлению, кажутся ему по совести безупречными.
Если для суждения о нём не исходить из этого наблюдения, ничто в его жизни не объяснимо, и вот почему, не имея этого ключа к его характеру, его брат, и Жозефина, и большинство тех, кто живёт вокруг него, полностью ошибаются на его счёт. Наполеон полагает, что его меланхолия и сентиментальные идеи, из неё проистекающие, зависят от внешних обстоятельств и могут быть рассеяны переменой среды и привычек; он хочет его образумить, вывести из физического и нравственного застоя; в то же время, возможно, он уже хочет подготовить его как своего преемника, представив его как своего брата европейским дворам, состоящим в союзе с Республикой; он предлагает ему путешествовать по Германии, и Луи с готовностью соглашается, чтобы избавиться, как он говорит, от настояний о его браке с Гортензией.
Так ли уж ужасна Гортензия на вид, и действительно ли попытки Жозефины против независимости Луи имели тот характер, который он им приписал, составляя девятнадцать лет спустя «Документы и размышления о правлении Голландией»? Не помещает ли он их слишком рано во времени? Не придаёт ли он им непрерывность, которой не существовало в действительности? Не связал ли он воображаемой связью малейшие факты, которые могли оправдать его тезис, и, непомерно их преувеличивая, не принял ли за явные приглашения поступки, внушённые простой вежливостью? Наконец, если верно, что уже с августа 1800 года (термидора VIII) Жозефина строила относительно Луи планы, которые она, несомненно, пыталась осуществить с октября (брюмера IX); если, начиная с этой последней даты, её домогательства могли быть настойчивыми и нескромными, то не вправе ли мы полагать, что в различных случаях Луи вовсе не выказывал по отношению к Гортензии столь сильного отвращения, чтобы можно было подумать, будто для женитьбы на ней его нужно принуждать? При встречах с ней он вовсе не смотрел на неё как на врага, и уже, возможно, для того, чтобы польстить Жозефине, некоторые люди утверждали, что это заметили.
В этом не было бы ничего удивительного. В шестнадцать лет Гортензия была тем, что содержательницы пансионов называют «совершенной молодой особой». Более приятная, чем правильной красоты, но необычайно привлекательная стройностью стана, изяществом осанки, тонкостью членов, грациозной живостью движений, она казалась бы лицом довольно заурядной, если бы её белокурые волосы всё не спасали: нос крупноват, рот посредственного рисунка обезображен уже испорченными зубами; но на всём лице разлито выражение большой целомудренной кротости; глаза светло-фиолетово-голубые обладают временами изысканной живостью и нежностью. В целом — обаяние очень большое и действующее на всех.
Гортензия превосходно танцует; она обладает всеми талантами, составляющими блестящее воспитание; она рисует, поёт, играет на арфе, на фортепиано, она отлично делает всякие салонные рукоделия, у неё есть литературные претензии, которые не лишены оснований. Это превосходная ученица: она останется таковой всю жизнь, ибо ни один из её талантов не