Наполеон и его семья. Том I. 1769-1802 - Фредерик Массон

Многие благоразумные умы — большинство конституционных монархистов 1791 года, между прочим, — одобряли и решительно рекомендовали эту формулу спасения, и в нации она распространялась и необычайно набирала сторонников. Следовало, следовательно, ожидать, что, начиная с 4 нивоза, кампания в пользу наследственности возобновится с тем большей активностью, что теперь вопрос был уже не искусственным, академическим и семейным, но неотложным, злободневным и национальным. Жозефина так полагала и этого опасалась; но в этот самый момент главные заинтересованные лица отсутствовали: Жозеф был задержан в Люневиле переговорами, которые после победы при Гогенлиндене, естественно, приобрели большую активность; Люсьен, совсем недавно прибывший в Мадрид, только что начал там первые беседы своего странного посольства. А ведь именно Жозеф и Люсьен до сих пор вели атаку; в их отсутствие их друзья не решались брать на себя её продолжение. Не то чтобы они изменили цель: «Событие, произошедшее вчера вечером, — писал Фонтан Люсьену 4 нивоза, — и о котором вам достаточно расскажут общественные газеты, должно предупредить вас в Мадриде, что братья человека, поднявшегося так высоко, находятся слишком далеко, когда они пересекли заставы Парижа; я знаю, что второй пост труден и опасен, но есть люди, обречённые славе и опасностям. Кто, как вы, создан для первой, не боится вторых, и потом, в конце концов, я скажу вам, как Август в „Цинне“:

Прекрасно умереть владыкой всей Вселенной».

Но Фонтан, если и писал в таком стиле своему покровителю, не был настолько глуп, чтобы печатать без его ведома продолжение «Параллели».

Что касается Наполеона, то если в начале кампании Люсьена он одобрял некоторые усилия, предпринятые в пользу наследственности; если он желал, чтобы идея эта распространилась в нации и чтобы та к ней привыкала, то теперь он, казалось, не спешил связывать себя безвозвратно в борьбе, где ему пришлось бы участвовать лично, где он, по всей вероятности, получил бы желаемый результат, — но который он желал скорее как дополнение к своей власти, как право пассивное, нежели как право активное, которым он был бы обязан воспользоваться, что, несомненно, его бы крайне затруднило.

Он чувствовал прежде всего, что, если он и не встретит формального противодействия в больших государственных органах, он заденет лично людей, приверженных идеям Революции, которые составляли, по сути, священный батальон Консульства. Если их недовольство и не выразится в действиях и речах, оно всё же сохранится, и они то и дело будут давать ему знаки своим образом службы. Он ещё слишком нуждался в них, чтобы добровольно их оттолкнуть.

В нации он задел бы как роялистов, которым нужно было время, чтобы отвыкнуть от своей верности, так и республиканцев, которые, оправдывая Брюмер плебисцитарным освящением Конституции, не могли не видеть в установлении наследственности решительный шаг к монархии.

Если же Бонапарт, ограничившись получением наследственности в потенции, воздержался бы от немедленного осуществления права назначения, не открывал ли он тем самым эру новых трудностей, не создавал ли своему правительству бесчисленных препятствий? Какие интриги стали бы плестись вокруг него! Какие средства употребили бы, чтобы вынудить его! В собственной семье он увидел бы своих братьев и зятьёв, враждующих друг с другом, а временами, быть может, объединяющихся против него самого, завидующих его наследству и готовящихся его оспаривать. Он чувствовал бы разлитую вокруг ту особую атмосферу, которую приносят с собой претенденты на наследство: клевета, ловушки, происки, подземные ходы, нежности, которые лгут, улыбки, которые лгут, слёзы, которые лгут, отвратительная ложь, в которой увязаешь, как в тёплой и влажной тине, кишащей крабами и гнусными тварями.

А если бы он сделал выбор, если бы объявил его, он тем самым лишил бы себя в пользу другого человека, который почти неизбежно стал бы его врагом, той самой драгоценной части своей власти: ни от кого не зависеть и заставлять всех зависеть от себя. Он отчуждал бы будущее, и в пользу кого? Мог ли он вообще это сделать? Несмотря на стремление к стабильности, которое было главным чаянием нации, несмотря на энтузиазм, с которым был встречен генерал Италии и Египта и который вознёс его к верховной власти, у Наполеона не было партии, и именно поэтому он был так силён. Его авторитет держался не на торжестве какой-либо фракции, но на воле народной массы: а эта масса, которая некогда принимала Королевскую власть до степени культа, которая в течение десяти лет терпела без восстания, хотя и ненавидя большинство из них, все революционные секты; эта масса, которая его приветствовала, которая хотела его своим вождём, которая принимала его своим повелителем, была ему предана, потому что он был он, и только ему. Всё остальное для неё было ничто: она совершенно не знала, есть ли у него братья или двоюродные братья. Он был генерал Бонапарт, этого было довольно, но это было всё. Мало того что нация не имела никаких оснований принимать его братьев в качестве повелителей, у неё были все причины их отвергнуть. Чтобы человек был свободно принят ею, чтобы он был хотя бы терпим более нескольких дней, нужно было, чтобы он был великим полководцем внешних армий — и это почувствовали Дюмурье, Пишегрю, Гош и другие, — или нужно было, чтобы он был по крайней мере военным — а таковым был генерал Баррас: ибо именно своим военным действиям в термидоре, прериале, вандемьере Баррас был обязан своими четырьмя годами почти диктатуры. Следовательно, навязывать гражданских лиц, таких как Жозеф и Люсьен, в тот момент нечего было и думать.

Оставался Луи: но, хоть он и полковник драгун, он не мог сойти ни за великого воина, ни даже за военного. Если его возвысить, при условии что он даст для этого необходимый материал, — ничего лучше; но нужно было, чтобы он сам этому способствовал и чтобы у него было немного времени впереди. Впрочем, нужно было бы вознаградить Жозефа, найти ему где-нибудь высокое положение; Наполеон слишком любил его, чтобы навсегда оставить недовольным, и не без умысла он во всяких важных переговорах ставил его на первый план, поддерживая его, правда, сзади людьми дела, которые выполняли работу, но оставляя ему выгоды представительства, репрезентации и