Наполеон и его семья. Том I. 1769-1802 - Фредерик Массон

бросает Рёдереру: «Не министра полиции должен опасаться Бонапарт. Люди, самые опасные для него, — это льстецы, которые внушают ему вещи, раздражающие добрых граждан, и которые стараются внушить ему честолюбие, какого у него нет». Ответ был резким: но дело в том, что Жозефина, обычно лучше владевшая своей речью, чувствовала угрозу со всех сторон и теряла хладнокровие. Будь Жозеф в Париже, нет сомнения, что он в этот момент добился бы отставки Фуше. Поэтому всячески старались его вызвать: госпожа Баччоки, которая одна в тот момент представляла политические идеи семьи, писала ему 12 нивоза: «Я надеялась, что результат этого рокового дня откроет глаза Бонапарту и что он прогонит своих врагов и приблизит своих друзей. Никто не смеет с ним говорить; никто не смеет сказать ему правду. Вы один могли бы дать ему услышать правду. В конце концов его убьют. Все его друзья говорят то же самое. Фуше и прочие поддерживаются, защищаются кем?.. все это думают и называют маски. Он один этого не знает. Уверяю вас, мой дорогой Жозеф, нам нужно, чтобы вы вернулись к нам. Вас слушали… вы знаете людей. В первые дни кричали против полиции; сегодня им льстят. Видно, что они укоренились и хорошо защищены. Бонапарт ослепляет себя. Он читает и видит только через свою полицию, свою жену и своего секретаря. Вот где мы. Вам надлежит найти средство… Видно, так уж суждено, что вы все удалены. Это очень прискорбно: в ваше отсутствие приобретают такую власть, что будет очень трудно заставить его увидеть и услышать ваш голос».

Элиза ошибалась: в этот самый момент Бонапарт был сильно поколеблен в доверии к Фуше, и что могло окончательно погубить того, так это именно вмешательство в его пользу Жозефины и Бурьенна, которых подозревали и почти считали уличенными в получении денег от министра полиции, в том, что они дали себя заинтересовать ему ежемесячными выплатами из средств, ежедневно предоставляемых откупщиками игорных домов. Однако он раздумывал; он сказал в конце VIII года, после обеда у Камбасереса: «Я хочу, чтобы десять лет моего правления прошли без того, чтобы я уволил хоть одного министра, хоть одного генерала, хоть одного государственного советника»; он видел в министерской стабильности существенное условие стабильности правительственной; он не мог не отдавать должного талантам, проявленным Фуше, его активности, его восхитительному полицейскому чутью; он помнил услуги, оказанные им в Брюмере; он приписывал, не без оснований, его содействию столь быстрое подавление восстания на Западе; он решился бы на грубое смещение лишь в самый момент, если бы Жозеф был там, чтобы добиться решения. Но теперь он взвешивал за и против и рассматривал все гипотезы; однако он склонялся к увольнению Фуше, который проявил недостаток надзора и решительности, который навлёк опасность, щадя якобинцев; ибо это, конечно, были якобинцы: после всех милостей, которыми он осыпал роялистов, он не мог допустить, чтобы те хоть как-то участвовали в покушении. Он с некоторой резкостью дал понять Жозефине, чтобы она не вмешивалась в защиту Фуше. Однажды вечером в Тюильри, где после обеда дамы занимались вышиванием за большим столом, Рёдерер подходит к Гортензии, заговаривает о её работе. «Ну что ж! — говорит Бонапарт Рёдереру, — вы даёте дамам советы по вышиванию?» — «Генерал, я говорил мадемуазель, что с большим удовольствием вижу, как дамы вновь берутся за иглу». — «Лучше, — говорит Наполеон, повышая тон, — чтобы они работали иглой, чем языком, особенно чтобы вмешиваться в политические дела». А несколько мгновений спустя, беседуя с Лапласом и Жирарденом, в пределах слышимости Жозефины, о положении дел, он бросает: «Государства гибнут, когда женщины управляют общественными делами. Франция погибла из-за королевы… взгляните на Испанию, там правит королева. Что до меня, достаточно было бы, чтобы моя жена захотела чего-либо, чтобы я сделал наоборот».

Вот Жозефина предупреждена, и так, что не может ни объясниться, ни защищаться; в то же время Бонапарт ищет среди своего окружения, кого бы поставить в полицию вместо Фуше. Он ведёт об этом разговоры с друзьями Жозефа и рассматривает поочерёдно всех людей, на которых указывали их прошлое, их поступки или их ум: Леруа, Ренье, Понтекулан, Беранже, Кошон, Мио; в конце концов он не находит ни одного, кто стоил бы того, кого хотят прогнать, кто равнялся бы ему в ловкости, хитрости, быть может, в бессовестности и кто давал бы ему столько гарантий. Тем не менее он ещё не принимает никакого решения и продолжает размышлять.

В этой буре, где всякий другой, слишком поспешный, погубил бы себя неверным манёвром, Фуше, противопоставляя всем свой мраморный лоб, свои тусклые, ничего не выражающие глаза, своё непроницаемое молчание, бежит от ветра с убранными парусами. Чтобы подняться, оправдаться, восторжествовать, ему нужно доказательство. Если он докажет, что убийцы — роялисты, что именно из-за снисходительности, проявленной, вопреки ему, к роялистам, они ускользнули от его полиции, тогда истинные виновники — те, кто вовлекает Наполеона в политику, которая, нисколько не привлекая к нему роялистов, отдаёт его беззащитным их покушениям; тогда все предположения, все клеветы, все махинации роялистов из Государственного совета и роялистов из свиты Жозефа, Люсьена и Элизы рушатся. Фуше торжествует; он человек необходимый; он навсегда утверждён в своём министерстве полиции.

Это доказательство, после тридцати восьми дней розысков, в течение которых он ни на минуту не терял хладнокровия, в течение которых он ни на минуту не сомневался, что убийцы — роялисты, хотя уверенность в этом он получил лишь двадцать шесть дней спустя после преступления, это доказательство Фуше приносит в Мальмезон 11 плювиоза (31 января). Несомненно, в отчёте, который он вручает консулу и который из «Монитёра» перейдёт в историю, он изображает дело так, будто уже с фримера знал о присутствии заговорщиков в Париже; но зачем ему признавать бессилие своих агентов и давать оружие против самого себя? О его триумфе свидетельствует подавленность его противников, которые на время умолкают или ищут, чтобы прикрыть отступление, мелочных придирок; особенно они спрашивают, почему Фуше, убеждённый в непричастности якобинцев к делу в нивозе, позволил выслать сто тридцать из них, — и они не понимают или не хотят понять, что если бы Фуше не сбросил этот балласт и не пожертвовал этими людьми, чтобы выиграть время, пал бы он сам; ещё менее они понимают, — потому что у них юридическое представление там, где речь идёт об