Наполеон и его семья. Том I. 1769-1802 - Фредерик Массон

Для Италии неудача серьёзнее, ибо она двойная. Наполеон предлагает Жозефу отправиться в качестве президента управлять Цизальпинской республикой: Жозеф сосредоточит в своих руках полномочия, которые во Франции принадлежат Первому консулу, но при условии, что он сохранит за нацией-освободительницей ту долю влияния, на которую она может претендовать, а за генералом Арколе и Маренго — то высшее действие, которое лишь он один имеет право и власть осуществлять. На это предложение Жозеф встаёт на дыбы: он согласится лишь на условиях, которые намерен навязать и которые он излагает: он требует, чтобы Пьемонт был присоединён к Итальянской республике; чтобы ему была предоставлена свобода восстановить её главные крепости; чтобы с территории Республики были выведены французские войска и особенно генерал Мюрат. Добившись этих уступок, говорит он, я был бы действительно хозяином. Разумеется, и до такой степени, что со дня на день Италия могла бы вступить в коалицию против Франции.

Наполеон, естественно, отвергает такую комбинацию, и Жозеф тотчас поворачивается к Франции и пользуется случаем, чтобы возобновить свою обычную тему о наследственности: «Если бы случилось несчастье, — говорит он брату, — я должен был бы перед нашей семьёй, перед нашими друзьями пожертвовать собой, чтобы сделать то, к чему природа меня вовсе не предназначила и что не в моих вкусах…» Эту тему он развивает гораздо пространнее в письме к Мюрату. Он, конечно, не говорит ему, какие условия он поставил, чтобы принять Италию; он даже не допускает, что торговался: он находит слишком полезной по отношению к зятю свою принятую позу философской скромности, которая не может внушить ни беспокойства, ни ревности: «Я узнаю, — пишет он ему, — твои чувства ко мне в том, что ты говорил мне о Цизальпинской республике: это не меняет моего взгляда. Счастье — вещь относительная, которую каждый находит там, где думает найти, пока обладание не разубедит его. Что до меня, я нашёл его, насколько возможно, в моей частной жизни, в нежных привязанностях моей семьи и в несуетливых занятиях деревней. Зачем ты хочешь, чтобы я изменил жизнь без веских и основательных причин? Они не могут быть почерпнуты из моего нынешнего счастья, ибо оно зависит от моего воображения и я считаю себя счастливым. Нужно ли черпать эти доводы из нашего будущего положения, если бы нас постигло величайшее из несчастий? Но неужели ты всерьёз веришь, что президент Цизальпинской республики устоял бы перед революционной волной, которая, поднявшись от Сены, не была бы остановлена Альпами, откуда она так легко обрушилась бы на беззащитное государство? Этот шанс несчастья, впрочем, гипотетичен: родившись раньше моего брата, не в порядке ли вещей, чтобы я умер раньше него? И зачем мне быть столь неблагоразумным, чтобы жертвовать настоящим ради будущего, достоверным ради гипотезы, особенно когда в этой гипотезе положение, которое ты хочешь, чтобы я принял, не было бы оплотом против невзгод».

Виден материал: он достоин лучшего латиниста, чем Жозеф; но он отлично умеет его наполнять французской прозой: несомненно, он не говорит Мюрату, почему отказался от Италии; и не говорит также, чего он требует взамен; но во всём, что он делал, им руководил лишь высший интерес семьи, интерес самого Мюрата; для семьи ведь совершенно неважно, будет ли Жозеф президентом Цизальпинской республики или нет, тогда как, если бы его скромность принудили принять преемство Первому консулу, это обеспечило бы будущее всей семьи. Конечно, Жозеф этого не добивается, он любит поля, семейные развлечения, он обладает otium cum dignitate. Но он пожертвует собой, если это станет совершенно необходимо, и единственно из братской любви. Обманывается ли Первый консул этой столь хорошо рассчитанной позой, под которой Жозеф скрывает, так что вводит в заблуждение многих, сильное, сдержанное и отчётливое честолюбие, которое не рассеивается в тысяче желаний, не может быть удовлетворено никакой посредственной почестью, видит лишь одну цель, но стремится к ней с прямотой, которую ничто не отвлекает: во всяком случае, он не хочет углубляться: он любит Жозефа; он ценит его ум; он убеждён в его талантах; он считает себя, неизвестно почему, обязанным перед ним: поэтому он будет возобновлять свои настояния, чтобы заставить его принять какое-нибудь большое достоинство, какое-нибудь высокое место во Франции или вне Франции; он будет постоянно отвергнут, и, устав от борьбы, побеждённый этим упорством, он выпустит единственное, что хочет удержать, единственное, что Жозеф хочет взять: консульское преемство.

Итак, Жозеф не захотел Италии; но Италия не хочет его: и немалое удивление вызывает то, что под пером итальянца, официально изложенные самым значительным человеком Цизальпинской республики, мы находим все аргументы, которые могли бы внушить французам кандидатура Жозефа и то, что следует отныне называть его династическими притязаниями. «Для подобного достоинства, которое сливается с достоинством суверена, — пишет Мельци д'Эриль Талейрану, — безусловно необходимы либо рождение, либо блистательные деяния, которые возвышают человека над другими настолько, чтобы подчинять их, овладев их воображением. Каковы бы ни были личные качества Жозефа, которым я охотно отдаю полную справедливость, обстоятельства не дали ему возможности проявить их в той степени, которая необходима, чтобы выделиться из толпы; он, конечно, лучше всех, кто нами до сих пор правил, и я был бы счастлив, если бы те, кто будет править нами впредь, стоили его; но этого недостаточно, чтобы дать ему ту меру, которой требует должность такого рода. По здравом рассуждении, речь теперь идёт уже не о выборе между Монархией и Республикой, сомнение остаётся лишь насчёт имени… раз желают правления одного: а когда дело дошло до этого, какая партия могла бы быть довольна предпочесть Жозефа Бонапарта суверенным принцам, которых можно призвать на этот пост? Блеск, который отбрасывает на эту личность высшая магистратура, осуществляемая его братом, Первым консулом, конечно, очень велик, но всё же он не может заменить престиж, необходимый для того, чтобы с достоинством удержать это положение».

Хватило ли у Талейрана мужества показать консулу это письмо, столь правдивое и благородное? Сомнительно; несомненно, аргументы Мельци, неопровержимые в отношении Италии, приобрели бы ещё большую силу в применении к Франции; но никто, кажется, не обладал достаточным здравым смыслом, спокойствием, авторитетом, быть может, верой в будущее, чтобы рассмотреть личности, отделив их от принципов, и показать Наполеону огромные