Наполеон и его семья. Том I. 1769-1802 - Фредерик Массон
Не для той же ли самой цели — хотя достижение её иное — она несколько дней спустя после визита госпожи де Гиш уезжает в Пломбьер принимать воды, которые так хорошо помогли в предыдущем году госпоже Жозеф, что та забеременела и вот-вот должна родить? Поездка была отложена из-за приёма, оказанного королю Этрурии, — хотя тот и прибыл инкогнито под именем графа Ливорнского и ни на одном празднике или церемонии госпожа Бонапарт официально не появлялась. — Но теперь курс был бы сорван малейшей отсрочкой хоть на неделю. В этот самый момент Корвизар, чтобы избавить Бонапарта от кожной болезни, которой тот страдал семь лет, только что поставил ему нарывные пластыри на грудь и руку; он лежит в постели, в лихорадке и сильных страданиях, и всё же Жозефина уезжает 18 мессидора (7 июля): она уезжает с дочерью, племянницей Лавалетт и свекровью, госпожой Бонапарт, — настоящее семейное путешествие; и в Пломбьере она принимает воды с невозмутимой серьёзностью, не забывая традиционного посещения Люксёя и паломничества к дыре капуцина, той дыре, которая, как многие другие во Франции, творила чудеса, даровала детей и где женщины обретали, как говорили, верное плодородие.
Жозефина его там не обрела, то ли потому, что не дала достаточных чаевых Жану, сторожу этой маленькой бездны творения, то ли потому, что ей недоставало веры. Она вернулась, завершив сезон, около 20 термидора (8 августа), и поселилась в Мальмезоне, чтобы тщетно ожидать чудодейственных последствий своего курса.
В её отсутствие был подписан Конкордат: Конкордат, в котором Бонапарт видел слияние партий и объединение всех французов, друзья Люсьена — большой шаг к вожделенной цели, сыны Революции — капуцинаду, а Жозефина — свой развод. Вся честь досталась Жозефу. Договор с американцами был подписан в Мортефонтене, в его загородном доме; Конкордат был подписан в особняке, который он только что купил в предместье Руль, особняке Марбёф, где 19 мессидора (8 июля) родилась его дочь Зенаида-Летиция-Жюли[2]. И всё же сколь ничтожным было участие Жозефа в переговорах, как с посланниками Соединённых Штатов, так и с посланниками императора или папы. Здесь лучше, чем где-либо, можно об этом судить. Переговоры, официально начатые ещё во фрюктидоре VIII года (августе 1800 года) монсеньором Спиной, вылились в правильные переговоры, где за Францию роли играли Бернье, Крете, Порталис, д'Отрив, Талейран, и прежде всего Первый консул; Жозеф нигде не появлялся и ни о чём не ставился в известность. Лишь 23 мессидора (12 июля) государственному секретарю Маре было поручено уведомить его, что он назначен полномочным представителем: Маре пришёл к нему, не застал его и оставил записку. «Министр внешних сношений передаст вам проекты конвенции, уже составленные на совместных предварительных обсуждениях, а также все бумаги и документы необходимые».
Подписать — вот и вся миссия, отведённая Жозефу; но Первому консулу достаточно, чтобы Жозеф подписал, чтобы он считал свою цель достигнутой. Цель эта не только в том, чтобы выдвинуть Жозефа в переговорах, представить его как выдающегося дипломата, разрешившего самые сложные проблемы европейской политики; но прежде всего в том, чтобы аккредитовать его в этом качестве в Италии: если он совершит там задуманные перемены, он найдёт таким образом компенсацию для Жозефа и будет впредь свободен, если решится установить во Франции наследственность Консульства, назначить в той или иной форме Луи своим преемником.
Но на деле Наполеону не удаётся обмануть ни Францию, ни Италию. Франция, что бы он ни делал, не даёт себя провести. Она отказывается читать внизу договоров эту подпись, которую он ей показывает, и видит в Жозефе лишь его подставное лицо. Лишь он один — творец этого желанного мира; лишь он один навязал его мечом; лишь он один завершает его своими переговорами. Ему одному достаётся признательность нации и внимание мира. Репутация дипломатических талантов Жозефа не выходит за пределы той небольшой группы почитателей, которую он собирает в Мортефонтене, чьи похвалы он оплачивает своими обедами, охотами, мелкими милостями, которые он им выхлопатывает. Им позволено видеть в Жозефе, которого они любят противопоставлять его брату, человека либерального, человека 89 года, человека Учредительного собрания, своего рода графа Прованского от Собрания нотаблей, которого выставляют необходимым наследником и чьё возможное величие они заранее учитывают, потому что уверены, что смогут им управлять. Никакой фимиам не слишком густ, никакая гипербола не слишком напыщенна. Так, когда после переговоров Отто, который один всё вёл по вдохновению и прямым приказам Наполеона, переданным через Талейрана, Жозефа назначают полномочным представителем для подписания в Амьене мира с Англией, госпожа де Сталь обращает к нему своего рода гимн, великолепно резюмирующий то, что повторяют Рёдереры, Мио, Дюма, Жокуры, Монморанси, Жирардены: «Мир с Англией — радость мира; моя же радость — что именно вы его заключаете и что у вас таким образом каждый год появляется новый повод заставить всю нацию любить и восхищаться вами. Вы завершили самые важные переговоры в истории Франции. Эта слава будет без примеси. Вас ждёт всеобщее одобрение: условия будут превосходны. Будь они даже хуже, этот мир будет иметь столь большое влияние на внутреннее процветание Франции, что даст вам тысячу поводов развить вашу мудрость и ваш ум…» Не прекрасные ли это похвалы, и не видно ли, как, умалчивая даже имя консула, его тем самым сильнее задевают контрастом, каждая лесть, обращённая к Жозефу, оборачиваясь эпиграммой против Наполеона?
Но этот шум, что бы ни делали, не выходит за пределы большого озера Мортефонтен. Он затухает во всеобщем одобрении, встречающем каждый шаг консула: в том поразительном множестве народных картинок, прославляющих Люневильский мир, Конкордат, Амьенский мир, ни одна не изображает Жозефа; единственная гравюра, посвящённая его славе, миру с Соединёнными Штатами, заказана и оплачена им самим братьям Пиранези. А ведь народная картинка — самый точный термометр народной благосклонности, почти