Наполеон и его семья. Том I. 1769-1802 - Фредерик Массон
Общества в том смысле, в каком его понимают, тогда в Аяччо не существует, как не существует и удовольствий, которые оно доставляет, и искушений, которые те влекут за собой. Помимо служения мужу, когда он возвращается или проезжает; помимо рождения, кормления, ухода за детьми и того, что называют радостями материнства; помимо бесконечных бесед с родственницами и соседками, потоков изливающихся тогда речей, которые раскрываются или возбуждаются, выдавая то сокровенную тайну этих молчаливых душ, то их лживые воображения, то поэтические воспоминания, — ничего; но разве этого «ничего» не достаточно, чтобы наполнить жизнь?
Случается, однако, в иные дни — дни знаменитые и бедственные в летописях матери семейства — что хозяин, чтобы отпраздновать проезд через город интенданта или губернатора, снискать их милость или обеспечить себе их покровительство, задумывает дать им обед и, ради праздника, собрать важных людей. Тогда сколько забот, сколько трудов, сколько беготни, чтобы одолжить мебель, серебро и белье, чтобы показать, что они не бедняки и умеют жить! Сколько тревог назавтра, когда нужно платить, возвращать, благодарить! Сколько врагов наживаешь, чтобы на час дать пищу тщеславию хозяина! И как, чтобы заделать брешь, матери придется экономить и урезать на всем! Тогда с малышами она уйдет в горы, в какой-нибудь сумрачный дом, укрепленный, как крепость, жить на манер пастухов, пасущих в маки коз семьи.
Вот среда, в которой Наполеон провел свое раннее детство; вот кровь, из которой он вышел, уроки, которые он получил, и примеры, которые он нашел. Но было бы неверным отчетом о жизни, которую он вел, воображать ее без радостного и теплого света, омывающего существа и вещи, без бриза соленого воздуха, наполняющего ликующие легкие; без свободы родной земли, чей запах сорок лет спустя один обрадовал бы его ноздри, как вино отцовского виноградника одно, казалось ему, утолило бы его губы… И вокруг него — привязанность очень глубокая, очень подлинная, не низкая и не раболепная, хотя и соблюдающая расстояния, — привязанность клиентов семьи; эта обволакивающая привязанность, особенно к малышу, которого вскормила одна из их жен; отношения, как у выборного вождя к добровольным солдатам, установленные в играх, исключительно воинственных, с детьми этих клиентов и дающие в будущем верные преданности; когда мать живет в Аяччо — побеги к кормилице, чтобы поесть фрикаделек или каштановой каши, которая оттого кажется гораздо вкуснее, чтобы поумничать перед мельником, чтобы оседлать пони с жесткой шерстью и взъерошенной гривой, на спинах которых он выучивается всей верховой езде, какую когда-либо будет знать.
Добрый и нежный прием у всех женщин семьи, из которых у некоторых нет своих детей, и они тем больше балуют маленьких Бонапартов: так прежде всего его тетка и крестная Гертруда Паравичини, сестра Шарля; затем две бабушки, две балующие старушки — Бонапарт и Феш, последняя вся горбатая и уродливая, похожая на добрую маленькую фею с ящиками, полными кульков со сладостями; и тетка Форниоли, и тетка Бениэлли, и тетка Феш, оставшаяся в девицах, чтобы лучше любить детей своей сводной сестры; они приносят как бы подкрепление нежности там, где госпожа Бонапарт, слишком занятая, может дать лишь материальную сторону забот, и в сердце ребенка оставляют след, кажется, более нежный, чем сама мать.
У него есть маленькая сестра, на два года его моложе, крещенная в один день с ним, в 1771 году, которую он бесконечно любит, которую делает своим обществом в самом раннем детстве, но она умирает, когда ему семь лет. Из-за нее, быть может, в его характере прибавилось бы больше женственности, смягчилась бы несколько его кажущаяся природная резкость. Отныне его единственный товарищ — старший брат Жозеф. Другие детские товарищества, кроме маленьких девочек, нигде не появляются в его жизни, где, однако, признательность или простое воспоминание занимают такое место, что он не обходит и не забывает в пору своего величия никого из существ, которых знал, любил или просто встречал в другие времена. Здесь пробел: когда на Святой Елене он перебирает минувшие дни, никакое имя не приходит на его неумолимую память; один Жозеф возвращается беспрестанно — совместные побеги, доверительные признания, которые он ему делает, удары, которые он ему наносит, хотя более сильный Жозеф ему их возвращает, и торжества Жозефа в школе, и превосходство его ума и остроумия. Жозеф имеет над ним двойную власть — возраста и старшинства. Он тот, кто делает хорошо все, за что берется, и кому стоит лишь захотеть, чтобы смочь. Это совершенно естественно. Младшие братья, отделенные от него шестью, восемью, девятью годами, — Люсьен, родившийся в 1775-м, Мария-Анна в 1777-м, Луи в 1778-м, — тогда не в счет и не могут быть в счете; по необходимости он держится отдельно с Жозефом, оставляя других пищать; это огромный тогда промежуток, который их разделяет, и такой, что истинно братом он будет чувствовать себя лишь с Жозефом, тогда как по отношению к Луи у него будет почти отцовство.
Вот и вся семья в декабре 1778 года, в момент, когда Шарль Бонапарт увозит во Францию Жозефа и Наполеона: не разрывом сердца, стало быть, было для него первое расставание с матерью и родиной. Товарищ его детства едет с ним. Они оба едут навстречу новому, приключению и удаче под водительством этого отца — любезного, красивого, образованного, остроумного, который сочиняет песенки и говорит ласковые слова, существа исключительного и как бы немного из мечты,