Наполеон и его семья. Том I. 1769-1802 - Фредерик Массон

Мать, среди этих вечных беременностей, помимо забот по хозяйству в жизни самой стесненной и самой скромной, несет бремя ухода за инвалидом, дядей Люсьеном, который заменил Шарлю отца, держит в руках деньги и управляет семейными владениями, не вставая с постели, ибо с тридцати двух лет он болен подагрой и через все более частые промежутки оказывается полностью парализованным. У нее, стало быть, нет досуга быть матерью на современный лад, рабой единственного ребенка, восторгающейся своим материнством и принимающей за чудо то, что должно казаться лишь самой обыкновенной из обязанностей, правильным исполнением природного долга. Беременности ее не останавливают и не тревожат. Она рожает детей, кормит их, если есть время; если нет — отдает кормилице, какой-нибудь жене пастуха или рыбака, но не прерывает из-за этого забот, которые должна нести. В своем выводке ее заботы, ее нежность достаются больным, тем, кто в ней нуждается. Им, малышам, которые страдают, она отдает свое сердце. Так будет она всегда поступать с теми из своих, кто по своей вине или по вине судьбы попадет в беду. Она будет к ним снисходительнее и услужливее, считая их несчастье болезнью, лечить которую — ее обязанность и долг матери, какова бы ни была ее причина.

Здоровые, ее дети растут, и у нее нет досуга умиляться над ними, поглощенной починкой, содержанием, укладкой одежды и платьев, приведением в порядок припасов, надзором за служанкой — единственно материальной стороной жизни в самом узком ее объеме, ибо остальным она не занимается. Это дело мужчин, которые одни повелевают, говорят и действуют, которые одни заботятся о состоянии и имеют право им распоряжаться. Она согнута под ярмом и не чувствует его тяжести; так заведено, так было всегда, стало быть, так и должно быть.

В этой женщине, совсем молодой — ибо ей девятнадцать лет при рождении ее четвертого ребенка, Наполеона, — очень красивой, несмотря на повторяющиеся беременности, но красотой, которой скорее восхищаются, чем обольщаются ею, — полное отсутствие мечты и сентиментальности; никакого следа литературного влияния, никакого смятения, вызванного той ложной культурой, которая на постоянную неспособность женщины к настоящему учению накладывает лак педантизма. Она усвоила и применяет тот грозный закон молчания, которым впоследствии одна только и спасется: ее к нему приучили учреждения, законы, нравы страны, где жена является всецело, единственно, безусловно служанкой мужчины, где всякая инициатива, всякая критика, всякое размышление о внешних действиях хозяина ей запрещены, но где зато в делах хозяйства, детей, домашних подробностей она пользуется властью почти неограниченной. В этом затворничестве госпожа Бонапарт не расточает ума на мечтания и прожекты; она сосредоточивает волю на том, что практично и насущно; она обращает внимание на малейшие подробности; она бережлива, потому что так надо, потому что все деньги, не поступающие в кассу дяди Люсьена, уходят на поездки Шарля, на расходы и предприятия, которым ей не позволено ни противоречить, ни противодействовать; во всем, что относится к ее ведению, во всем, что ее касается, она экономит с упорством, которое могло бы сойти за скупость, если бы она не была готова разом пожертвовать своим сокровищем в тех случаях, когда чувствует, что поставлено на карту будущее ее близких, когда видит в игре их честь, свободу, состояние и счастье. Тогда она отдает все, что имеет, не считая, не сожалея, бросая все на кон одной ставкой; но чтобы составить свой запас, разве не нужно было ей откладывать монету за монетой, отказывать себе во всякой прихоти, вести свое маленькое стадо твердой рукой и из удовольствий предлагать ему лишь те, что ничего не стоят?

Образования она лично не может дать детям никакого — даже научить их читать, — ибо не знает французского и даже правильно итальянского. Она получила не больше культуры, чем женщины ее положения в ее время и в ее стране: пишет плохо и не принадлежит к числу женщин, живущих книгами. Что до воспитания, она может внушить им лишь то, которое сама получила по традиции, которое состоит не из французской учтивости, тонких прелестей, порхающих манер и жаргона хорошего тона, но сводится к нескольким очень простым правилам, свойственным ее расе. Госпожа Бонапарт возвышает их благородными манерами, молчаливой и гордой нравственной выдержкой, которая внешне как бы выражена посадкой ее головы и почти иератической осанкой ее тела. Без сомнения, здесь все — в гораздо меньшей степени, чем поучение, — зависит от среды. Среда, в которой выросла госпожа Бонапарт, была такова, что у нее воспитание принесло все свои плоды. Иначе не может быть для ее детей, учитывая весьма различные среды, в которых они будут расти. В сущности, она не терпит, чтобы они дерзили ей самой или ее близким, пресекает у них лакомство и ложь ручными наказаниями, при которых их не щадит, и приучает к телесной опрятности, необычной, конечно, для их времени и их страны.

Однако следует ли здесь видеть факт воспитания или явление атавизма? Нужно ли верить, что мальчики и девочки были приучены к этому матерью, или это у них своего рода инстинкт? У всех у них, и у тех и у других, — страсть к воде, купаниям, большим омовениям; некоторые не могут видеть текущей или падающей воды без того, чтобы не броситься в нее окунуться или встать под душ… Такая страсть, общая всем членам одной семьи, противная всем обычаям, принятым в их эпоху и среде, не указывает ли скорее, чем на приобретенную привычку, на наследственное побуждение? Ни у кого из них нет стыдливости перед одеждой, той стыдливости, которая была навязана суровостью климата и еще более — религиозным лицемерием. Они не смущаются своей наготы; им не свойственны ни стыд, ни страх перед ней. От какого-нибудь предка-грека они, по-видимому, унаследовали вместе с некоторыми несомненными физическими чертами высшее чувство и культ Красоты, тот культ, который прежде всего должен обращаться к форме, прикрывает тело лишь тогда, когда того требует температура, и сохраняет человеческому существу в его наготе благопристойность, изящество, непринужденность, отстраняющие порочные воображения и в то же время не оставляющие места нелепым мыслям. Чтобы засвидетельствовать забытое происхождение, отверзнуть утраченные гробницы предков и похитить их тайну, не