Наполеон и его семья. Том I. 1769-1802 - Фредерик Массон

Откуда бы он ни шел — от отца или от матери, от предка той или другого, — греческий атавизм прочертил в этих существах свой след рядом с атавизмом латинским, и в иные минуты спрашиваешь себя, который из двух сильнее.

Все они — и навсегда остаются — людьми порыва; воспитание, стало быть, очень мало их изменило, и то, чем они ему обязаны, — это уважение к матери, строгая семейная дисциплина, дух солидарности между ними и некоторые сходные формы внешней учтивости. Впрочем, и в этом скудном багаже следовало бы, быть может, поискать различные источники.

оспожа Бонапарт не была бы ни женщиной своей расы, ни своего времени, если бы не имела тех суеверий, которые во многих местах сходят за благочестие. Она была набожна к Мадонне, и можно даже полагать, что она верила в Бога. Она не преминула назвать каждую из своих дочерей Марией (Мария-Анна, Мария-Паолетта, Мария-Нунциата) и тем самым посвятить их Деве, но она не удивилась, когда ее сыновья и даже дочери заключали чисто гражданские браки. Ее не покоробило, что ее брат принес присягу Гражданскому устройству духовенства, снял с себя сан и предался занятиям, не имевшим ничего священнического. Без сомнения, на Корсике Гражданское устройство должно было меньше задевать совесть, чем на континенте, поскольку в основных чертах оно было установлено там лет за двадцать до того Паоли; но то, что госпожа Бонапарт не настаивала особенно, чтобы две ее дочери, вышедшие замуж у нее на глазах, получили от священника — присягнувшего или нет — брачное благословение, хорошо показывает, что у нее католическая религия была лишь внешней, что ее благочестие сводилось к нескольким обрядам, привычку к которым она передала детям.

Те же по природе — и навсегда остаются — язычниками. Формирование их ума предшествует христианству. Их мозг не подвергся тому ужасу, который подавляет личность, уничтожает в ней инициативу и набрасывает траурный креп на природу. Они отказываются быть созерцательными. Они смотрят на жизнь как на цель, а не как на средство. Они верят в потустороннее — безмятежно и смутно, так, как думали о нем античные поэты, — и рай, который они воображают, удивительно близок к Елисейским полям. Не то чтобы они не были отчетливо, искренне, твердо спиритуалистами. Они тем более спиритуалисты, чем менее христиане. Если некоторым из них случается в редкие минуты дойти до признания, что существуют атеисты, и до предположения, что они сами могли бы быть материалистами, тотчас же учение с его необходимыми следствиями заставляет их отступить, и в них чувствуется отвращение и страх. Зато они не привязаны ни к какой религии откровения; они принимают одну так, как приняли бы другую, не считают себя обладателями абсолютных истин и полагают религию, какова бы она ни была, лишь наилучшим средством управлять людьми. От детства у них, правда, сохраняется частое и повторяющееся употребление крестного знамения в минуты великого изумления, великой радости и великой скорби. Но употребление этого жеста, этого древнего заклятия от злой судьбы, у них чисто машинальное и не предполагает никакой мысли.

Гораздо более, чем в Бога христиан, они верят в Рок, Судьбу, Фатум — слепое и глухое божество, преследовавшее воображение древних; и сломать пришлось бы в них главную пружину, если бы вместо этой веры в себя их умам была навязана католическая дисциплина жертвы, самоотречения и отречения: ибо они верят в Судьбу не так, как верующие, воображающие себя вдохновленными своим Богом и одержимыми Духом, но как существа, которые не удивляются фактам, всегда готовы извлечь из них выгоду, постоянно оказываются выше своей участи и сохраняют безмятежную уверенность в своем непрестанном восхождении.

Бонапарт, если бы она была тем, что называют христианской матерью, несомненно, всеми средствами — а Церковь находила грозные — боролась бы с этим образом мыслей у своих детей и, быть может, победила бы его; но она этого не замечала или, быть может, сама его разделяла? Это ничуть не было бы удивительно, ибо и она, казалось, не удивлялась своей судьбе: в благополучии и невзгодах она сохраняла душу безмятежную и выказывала веру в себя, которая не позволяла ей ни удивляться, ни радоваться чему-либо.

Следует ли верить, что она была ветрена? Ей пришлось бы быть исключительно ветреной, чтобы найти досуг иметь любовников. Ее дети все, в равной степени, носят отпечаток — физический и нравственный — двойного атавизма, от которого они происходят; сами по себе, через своих потомков, они поразительно воспроизводят тип, который, без сомнения, после поколений скрещивания мог измениться в отношении красоты, но который сохраняется даже у наименее одаренных настолько, что его нельзя не признать. И то же относится к характеру, складу ума, телесным привычкам, темпераменту и болезням. Итак, все восемь выживших детей действительно рождены от Шарля Бонапарта. Много говорили, будто она была любовницей господина де Марбёфа; но разве не достаточно было того, что Шарль Бонапарт был перебежчиком, чтобы сторонники независимости искали постыдных причин его успехам? Он оказал услуги господину де Марбёфу и, в свою очередь, получил от него драгоценную поддержку. Губернатор был крестным отцом одного из его детей; его портрет висел на почетном месте в гостиной дома Бонапартов; его публичные и частные деяния были воспеты Шарлем в прозе и стихах, на итальянском и латыни. Все это доказывает близость и доверие; но Шарль почти то же делал для интенданта, господина де Бушпорна, и почему из двух в любовники госпоже Бонапарт дают Марбёфа, которому тогда шестьдесят лет? Разве недостаточно для объяснения мелких милостей, полученных Шарлем, того, что он таков, каков есть, и зачем бы его жене было тут влиять? Такой, какова она есть, — гордая, строгая видом и лицом, красивая, конечно, но беспрестанно занятая хозяйством, вечно беременная и окруженная детьми, — она супруга, а не любовница. Можно ли представить ее кокетничающей, завязывающей беседу с придворным и находящей удовольствие в модном щебетании?

Ее жизнь протекает в кругу самом узком с точки зрения идей, хотя он кажется довольно