Наполеон и его семья. Том I. 1769-1802 - Фредерик Массон

нему, как его жена, они были лично ему признательны за свое исключение из списков. Жозефина, открыто выставляемая роялисткой, становится некоторым образом штатным ходатаем за эмигрантов. Она возьмет на себя заступничество за них, будет делать вид, что с бою берет одну за другой милости, которых они просят и которые им, впрочем, готовы оказать, и это будет происходить без шума, без гнева якобинцев, без тревоги покупателей национальных имуществ, без беспокойства общественного мнения, без компрометации Правительства. Мало-помалу эта огромная общественная сила, утраченная для Франции Революции, хлынет со всех концов Европы во Францию Консульства и вернет с собой, вместе с привычками учтивости и изящества, администраторов для департаментов, судей для верховных судов, дипломатов для миссий, офицеров для войск, собеседников для салонов, — кто знает, не думает ли он уже об этом? — статистов для Двора. Управляя национальным достоянием, Бонапарт считает, что не должен дать погибнуть ни малейшей его части. Он полагает, что слава прошлого, представленная славными именами, необходима для блеска будущего и что, чтобы создать Францию, достойную судеб, которые он ей готовит, не будет слишком много всех ее детей.

Но если бы назавтра после брюмера, перед конвентскими депутатами, перед армией, перед всяким, кто принимал участие в Революции, — а это все солдаты, крестьяне, рабочие и буржуа Франции, — он сразу выказал эту волю к примирению, все поднялось бы и закричало бы об измене. И тогда одно из двух: либо контрреволюционное движение перехлестнуло бы через него самого, унесло бы его и привело бы к реставрации; либо началась бы реакция, произошла бы насильственно и вновь ввергла бы нацию в крайности революции.

Итак, Жозефина, сама того не подозревая, играет важную роль в политике Наполеона; но, чтобы эта роль была безопасна в настоящем и незначительна по последствиям в будущем, нужно, чтобы она искренне действовала как просительница; чтобы она была далеко не уверена в получении того, о чем просит; чтобы она проводила свои рекомендации через канцелярии министерств; чтобы она даже считала себя обязанной для успеха заручаться поддержкой какой-нибудь интриганки перед начальником отделения. Тон, которым она пишет, показателен, и вот, из тысячи, одно из ее писем: «Вы обещали мне, Гражданин, отнестись с вниманием к моей рекомендации. Поэтому я буду вам обязана, если вы примете под свое покровительство два следующих дела:

1° Антуан-Луи де Леви из департамента Изер, отсроченный Исполнительной директорией при министерстве Лекарлье и вычеркнутый первой работой Комиссии по эмигрантам;

2° Луи Сартиж из департамента Канталь, также вычеркнутый первой работой Комиссии.

Я очень живо желаю, чтобы вы внесли их в первую таблицу, которую министр юстиции должен представить на подпись Первому консулу. Это право, которого давность и справедливость их дела дают им право ожидать. Я буду вам обязана, если вы окажете истинный интерес к просьбе, с которой я к вам обращаюсь».

И записки с этих пор летают каждую минуту к тем тридцати прославленным неизвестным, которые составляют Комиссию по эмигрантам, — людям, нарочно выбранным среди стертых, умеренных, готовых на все, и среди которых лишь для успокоения тревог подсунули двух-трех ярко выраженных патриотов, таких как Паре, бывший министр внутренних дел, и бывший конвентский депутат Ниу. Весь этот мир важных лиц любит, чтобы его упрашивали; Жозефина, стало быть, ходатайствует лично, и, как только вычеркивание получено, она набрасывает записки такого рода: «Госпожа Бонапарт имеет честь засвидетельствовать тысячу приветов господам де Вильнёв и сообщает им, что они вычеркнуты».

Сотнями, тысячами встречаются такие письма, памятки о словесных рекомендациях, извещения о вычеркивании через Кальмеле, записки, где тот или иной взывает к ее покровительству и даже грозит ее немилостью: это становится как бы должностью благотворительности и человеколюбия, своего рода дополнительным министерством.

Поэтому со всех концов Европы спешат; сначала возвращаются, а потом ходатайствуют перед этой милой госпожой Бонапарт, которая с таким великим удовольствием принимает всех этих лиц, некогда стоявших столь выше ее, которая оказывает почести своего покровительства с такой грацией, что кажется, будто это ей оказали одолжение, дав ей средства быть полезной, и у которой теперь оказывается двор, примерно такой по именам, какие в нем значатся, какой некогда могла иметь в Трианоне сама королева; ибо госпожи де Монморанси, де Матиньон, де Клермон-Тоннер, барон де Бретёй, князь Монако, господин Шарль де Гонто, присоединяясь, со столькими другими, к прежнему составу общества, украшают и убирают салон. Во всех домах Парижа можно признаться, что бывали у нее, и она сама находит особенное удовольствие в том, чтобы приезжать с дочерью на возможно большее число балов, которые дает роялистское общество. Вот все, что видят зрители: малую толику удовлетворенного тщеславия и большую долю услужливости. Сама Жозефина, рассеянная и затерянная в бесконечных мелочах дел, которые она ведет, может временами, казалось бы, не видеть уже ясно настоящей цели стольких усилий; но именно это и нужно Первому консулу, который, как он мог ускорить движение, сумеет и замедлить его, когда речь пойдет уже не об услугах частным лицам, а о происках общей политики.

Совершенно иным было поведение, принятое по отношению к Наполеону теми из его братьев, которых он поставил на государственные должности, и этот контраст — не последняя сила Жозефины.

Едва Первый консул успел во Франции сделать самое неотложное и видимостью организации добиться немного управления, немного безопасности, немного денег; он вот-вот будет вынужден уехать, чтобы возглавить Резервную армию, номинально находящуюся под командованием Бертье; все злоумышляет против него внутри и вовне — гражданские войны, которые нужно погасить, разбои, которые нужно подавить, деньги, которые нужно найти, грозная коалиция на границах, — а уже его братья, Жозеф и Люсьен, начали с ним борьбу за ту верховную власть, еще столь шаткую и столь мало обеспеченную. Ничто из того, что он им дал, ничто из того, что он может им дать, их не удовлетворяет, если уже теперь он не назначит одного из них своим преемником.

Только ли это? Конечно, противно думать, что уже зимой, уже в вантозе VIII года (февраль-март 1800 года), Люсьен обменивался крамольными мыслями с Бернадотом, который после нескольких дней уединения в Шато-Фрагье, у своего близкого друга, генерала Сарразена, —