Наполеон и его семья. Том I. 1769-1802 - Фредерик Массон
Еще лучше, чем пригласительные билеты, частые, почти непрерывные поездки в Мальмезон, куда столь ограниченное общество допускается лишь по приглашению, служат тому, чтобы отстранять нескромных. А для этих поездок, как и для всякого жизненного отправления, у Жозефины есть высшее искусство всегда быть готовой и всегда находиться в распоряжении мужа. Уже с этого времени часы отдыха, выезда, отъезда, сна — все часы, все мгновения подчинены работе Консула. Кончил ли Бонапарт работать, нужно есть, выезжать, уезжать, всегда внезапно, и всегда Жозефина готова, в туалете, который ей к лицу, и в костюме, который уместен; у нее на губах та же улыбка, столь изученная, что не кажется заученной; с ее губ сходит тот же звук голоса, поющий и нежный, на креольский лад, который ласкает слух, как изысканное прикосновение чувственной руки. Этому тридцатилетнему человеку, у которого до тех пор никогда не было своего дома и который всегда жил на постоялом дворе, она в каждый миг доставляет восхитительное ощущение дома, домашней роскоши, обитаемого салона, населенного улыбающимися, хорошо одетыми, любезными, послушными и нежными существами.
Конечно, у Жозефины в этот момент нет официальной роли: у нее нет никакого места в государстве; на церемониях она присутствует лишь как знатная гостья, из окна или с балкона. Она не вводит в процессии ни себя, ни дочери и предпочитает, чтобы замечали ее отсутствие, а не присутствие; она даже старается не давать повода предположить, что может оказывать влияние на мужа. Надлежит, чтобы знали, что это не принадлежит никому, жене менее, чем кому бы то ни было, как пишет прусский министр, и что он слушает ее лишь в делах благотворительности.
Тот самый верный секрет ее силы, и она его знает. У Бонапарта есть любовница — власть. Он не допускает, чтобы к ней прикасались. С того дня, как Жозефина хотя бы сделает вид, что руководит им, что имеет на него действие, все рухнет. Остальное ему мало важно: денег сколько угодно — денег на уплату за Мальмезон, на уплату за бельгийские имения, на уплату старых долгов, но власти — нет. И Жозефина, у которой, однако, тоже есть свои задние мысли о правительстве, достаточно тонка, чтобы показывать их ровно столько, сколько нужно, и маневрирует так, что ее политика, переодетая в благотворительность и светские обязанности, далекая от того, чтобы тревожить Бонапарта, вполне ему угодна, получает его полное одобрение и кажется направленной к той же цели, какую преследует он сам.
Она сделалась роялисткой: она открыла, что всегда ею была — даже в то время, когда была связана с Шарлоттой Робеспьер такой дружбой, что дарила ей свой портрет; даже в то время, когда, будучи доброй санкюлоткой, поддерживала отношения с патриотами, чье одно имя в разгар Террора было рекомендацией для гражданки. Неважно: она роялистка; она до страсти любит Королевскую семью и ее окружение; она всегда приходит в умиление при имени короля и старого двора; все ее пожелания — и совершенно искренние — за восстановление Бурбонов Наполеоном. Почему? — Потому что она постоянно чувствует над собой угрозу развода, который лишил бы ее всего; потому что, если Бонапарт призовет Бурбонов и она будет причастна к реставрации, для него это по меньшей мере титул герцога и пэра, достоинство маршала или коннетабля Франции, высокое положение при дворе и большой штат в Париже, а для нее, герцогини и маршальши, оказавшей такие услуги, — уверенность пользоваться таким состоянием и никогда не быть отвергнутой.
В самом деле, как в 1799 году — всего семь лет после падения трона — могла бы Жозефина иметь иные мысли? Что есть более великого в старой Франции после короля — а никто тогда не думает, что он сам может стать королем, ибо королем не становятся, — что есть более великого, чем герцог и пэр, маршал Франции? Что стоит выше этих достоинств в самых головокружительных мечтах честолюбия, какие только мог составить частный человек? Можно ли это сравнить с тем «чем-то», чем является директор, а между тем с 1792 года только директора занимали правильные должности правителей, имели их имя, их обязанности и их осанку. До тех пор — анонимы, диктаторы мнения, случайные тираны, которые держались день; были Директора. А кто знает хотя бы их имена? кто помнит три года, три дня спустя, что были какие-то Баррасы, Ревбели, Ревельер-Лепо, Летурнёры, Карно, Бартелеми, Мерлены, Франсуа, Роже-Дюко, Мулены, Сийесы, Гойе? Вот что в Республике занимало вершины, было там принцами и занимало место короля. И что это такое?
Она не подозревает, не угадывает — да и кто, кроме человека, носящего этот мир в своем мозгу? — что новой форме общества нужно приготовить новую форму правления; что пришел человек, которому предстоит совершить это дело, и что этот человек — ее муж. Она видит путь, который может, должен привести ее прямо к тому, на что она с детства, по воспитанию, по традиции привыкла смотреть как на высшую цель человеческого честолюбия. Она не может, не должна представлять себе иного исхода, даже если бы все ее интересы, все без исключения, ей этого не повелевали.
Наполеону не может не нравиться, что его жена называет себя роялисткой. С политической точки зрения это безопасно; он оборвет это, когда и как захочет. Не по поводу идей Жозефина когда-либо встанет на дыбы, и ее лоялизм пройдет, как прошел ее санкюлотизм, — в тот день, когда для нее найдется какой-нибудь иной, более прямой интерес. Но пока он чрезвычайно полезен: Первый консул, обязанный щадить чистых роялистов, бойцов Бретани, Нормандии и Вандеи, в этот момент старается выиграть время, ведя с ними переговоры, и пытается привязать их к своему делу и вовлечь в свою армию. Для этого он не хочет и не может внезапно порвать с Претендентом, который сделал первые шаги к нему, и сделать невозможным всякий обмен мнениями. С другой стороны, он знает, что эмиграция агонизирует; что со всех сторон эмигранты стремятся вернуться во Францию и получить обратно какую-то часть своих имений. Он хочет, чтобы, обращаясь к кому-то столь близкому к