Наполеон и его семья. Том I. 1769-1802 - Фредерик Массон

Мюрат в полной милости, и лишь по странной рассеянности некоторые слишком доверчивые биографы в этот самый момент вздумали противопоставить ему Ланна. «Бертье, — говорили они, — дал Мюрату командование Гвардией консулов, не спросив Наполеона, который хотел отдать его Ланну; это командование, — прибавляли они, — было самим Наполеоном отнято у Мюрата и передано Ланну, чтобы утешить последнего в том, что он не стал супругом Каролины». Это, право, переходит меру. Не говоря уже об утверждении насчет Бертье, который, напротив, всегда был в открытой вражде с Мюратом, известно, что Ланн не мог думать о женитьбе на Каролине, поскольку до термидора VIII года он был законным супругом девицы Мерик; что же до командования Гвардией консулов, то если Мюрат и оставил его 11 жерминаля VIII года (1 апреля 1800 года), то лишь затем, чтобы быть назначенным заместителем главнокомандующего Резервной армией и командующим кавалерией оной армии, а Ланном он был заменен в Гвардии консулов только 26 жерминаля (16 апреля). Простая проверка дат, один контроль фактов был бы достаточен, чтобы свести на нет всю эту серию пристрастных утверждений.

Что до немилости, то Мюрат и его жена слишком хорошо поняли к этому времени, на кого им следует опираться: Каролина не отходила от своей невестки Жозефины, и тон, которым та писала Мюрату, достаточно показывает, в какой близости они жили. «У меня ровно столько времени, мой милый маленький брат, — пишет она ему 1 мессидора (20 июня 1800 года), — чтобы поручить вам подателя моего письма, уверить вас в моей нежной привязанности и сказать вам, что у вас очаровательная маленькая жена, которая ведет себя превосходно. Прощайте, мой милый маленький брат, целую вас и нежно вас люблю».

Не говорит ли это все — и даже то, почему Наполеон подарил 7 прериаля (27 мая 1800 года) деньги, необходимые для покупки супругами Мюрат у госпожи Габриэли Пти-Жан де Менарше, вдовы Бюльона, первой части имения Вилье, загородного дома еще скромного, но который впоследствии станет великолепной землей Нейи?

Дело в том, что с 19 брюмера, или, лучше сказать, с того страшного приступа, который она выдержала по прибытии из Фрежюса, Жозефина вела свою ладью с такой ловкостью, с таким совершенным искусством, она так умела ласково обволакивать мужа и вовремя делать то, что нужно, что она целиком отвоевала почву, которую братья думали, что заставили ее потерять. Ее, быть может, уже меньше любят одними чувствами, но она утвердилась как необходимая хозяйка консульского дома. Помимо того, что она умеет действовать и говорить с той грацией, которая есть лучшая часть ее красоты, она умеет приспособить к каждому тот прием, который оказывает, и делает личной ту учтивость, которая лишь банальна, но которая тем, как она проявляется, щекочет в каждом мужчине уголок его тщеславия и самолюбия. Она настолько женщина, что можно спросить себя, не есть ли и это со стороны Жозефины род кокетства — желание нравиться всем в отдельности, будить во всех какую-то мысль о предпочтении. Она стала той спутницей, какая нужна в этот момент Бонапарту, чтобы приобретать, собирать, сливать волю вокруг своей, и, в сфере еще очень узкой, но с каждым днем расширяющейся, делать в доме того, кто вот-вот станет официальным главой Нации, то же, что он сам намерен делать в Правительстве. Видите ли вы, как она старается задобрить Гойе, вернуть его даже после 19 брюмера, предлагая ему место, которое может ему понравиться, и это — без резкости, с видом, будто она была бы благодарна за услугу, которую хочет оказать? Видите ли вы, как она принимает в своем особняке, за своим столом, за обедом и завтраком двух гренадеров, которые, по слухам, в Сен-Клу защитили Наполеона от кинжала якобинцев, целует гренадера Томе и надевает ему на палец бриллиант в две тысячи экю? И, тотчас после водворения в Малом Люксембурге, в квартире первого этажа, которую занимал Гойе, тогда как Бонапарт внизу, в бывшей квартире Мулена, видите ли вы, как она ежедневно делает хозяйкой стола, накрытого на двадцать персон, с переменой всего из десяти блюд, дополняемых десертом, и следит за гостями с неослабным вниманием, так что, если Бонапарт утомлен, поглощен или недоволен и отказывается разговаривать, каждый все же уходит удовлетворенным? Какой прием она оказывает добряку Пиччини, который пришел просить вспомоществования; Бонапарт принял его так, как уже не принимал бы принцев, и сказал ему: «Пройдите к моей жене; я приду к вам; мы позавтракаем вместе». И все время, что длится публичная аудиенция, Жозефина занимает Пиччини, слушает его воспоминания, деликатно дает ему изложить его нужды, так что после завтрака Пиччини выходит из Люксембурга с карманом, в котором лежит его назначение инспектором преподавания Консерватории и пятьдесят луидоров аванса за марш, который он должен сочинить для консульской гвардии. Мужчины, бывавшие у Жозефины на улице Шантерен, — Сегюры, Коленкуры, де Мюны, де Лэгли, господин Жюст де Ноайль, — начинают встречаться в салоне Люксембурга с Дефермоном, Реньо, Монжем, Берлье, Реалем, Камбасересом: вот один из тиглей, и не самый заурядный, где совершается слияние.

Что до женщин, то тут менее блестяще, и может показаться, что наследство Директории принято несколько слишком легко; но если там и встречаются женщины разведенные и женщины скомпрометированные, то по крайней мере уже те, чье одно присутствие способно обесчестить салон, чье одно прикосновение унижает мужчину, — финансистки и спекулянтки, те, чья выставленная роскошь служит вывеской эксплуататорам народной нищеты, чья красота зазывает, чьи драгоценности — укрывательство краденого, чьи туалеты как будто сотканы из преступлений, — они навсегда изгнаны из дома Бонапарта, сметены в сточную канаву, из которой вышли, — они, их сутенеры, их содержатели и их мужья.

Уже и для прочих совершается очищение: принимают не иначе как по пригласительному билету, и дважды появляется в «Монитёре» заметка такого рода: «В декабре минувшего года было большое собрание в Люксембурге. Когда все сошлись в гостиную, Бонапарт приказал слугам развести большой огонь. Он даже повторил этот приказ два или три раза. На что один из них позволил себе заметить, что невозможно положить больше дров в камин. — Этого достаточно, — сказал тогда Бонапарт голосом несколько более громким. — Я хотел, чтобы позаботились