Наполеон и его семья. Том I. 1769-1802 - Фредерик Массон
Своей находчивостью, своей деятельностью, своим холодным решением посреди бурлящего потока собственных слов Люсьен все спас — и это потому, что, несмотря на два года депутатства, он остался революционером, клубистом, не подчинился, как и другим ярмам, парламентской дисциплине. Но если перед лицом неминуемой опасности, необходимости победить или погибнуть, перед бездной, открывшейся для него и для его близких, он решился и в одну секунду нашел и употребил единственное средство выйти из тупика — тот законный прием, который оправдал вмешательство вооруженной силы, — можно думать, что он сделал это против сердца. Это уже не его программа: вмешательство солдат, которое он был вынужден вызвать, коренным образом преобразует, и во вред ему самому, условленный план, отдает влияние солдатам и отнимает его у адвокатов — тех адвокатов, о которых достаточно было заговорить с Лефевром, чтобы тот увидел красное, одно упоминание о которых бросило гренадеров со штыками наперевес в зал Оранжереи. В своей комбинации Люсьен, без сомнения, допускал исполнителя, генерала, своего брата, поскольку общественное мнение его навязывало: но при условии, что гражданский элемент будет первенствовать, поглотит военный; что в правительстве солдат окажется связанным тысячью законных формул, которые мало-помалу сломят его волю, уничтожат его авторитет и сведут на нет его престиж. Принял ли Люсьен искренне или нет то, что дал ему увидеть из своих, впрочем, весьма соблазнительных теорий Сийес, великий мастер конституций, — чего он хотел, так это власти для себя самого, в скором времени. Он хорошо понимал необходимость того, чтобы Сийес и Роже-Дюко, бывшие директора, служили как бы мостом между разрушенной конституцией и той, которую предстоит создать, но он подразумевал, что затем одно из мест будет принадлежать ему, и, конечно, он мечтал о нем как о первенствующем. Вступление в игру военного элемента в таких условиях опрокидывало все пропорции, принижало всякого гражданского, отбрасывало его самого на последний план — далеко позади брата, который никогда не признал бы его равным себе и уж, конечно, не разделил бы с ним верховную власть.
Если бы программа была исполнена правильно, то есть если бы Старейшины вовремя прислали свои предложения и Совет пятисот их вотировал, мечта Люсьена осуществилась бы целиком: конституция Сийеса вступала бы в действие целиком; вследствие этого исполнительная власть, где военный элемент оказывался в меньшинстве и имел лишь второстепенную роль, была бы подчинена законодательной власти. Сенат, имея одновременно право избирать консулов и право их поглощать — то есть отрешать их без речей, без мотивов, без оснований, по простому беспокойству; пополняясь сам собой; имея в то же время полномочия утверждать законы и избирать депутатов и высших должностных лиц, — фактически сосредоточил бы все власти, уничтожил бы всякую инициативу со стороны исполнительной власти, сломал бы единственную пружину, посредством которой та может замышлять и осуществлять великие дела, ввел бы в администрацию постоянную борьбу между должностными лицами разного происхождения; при действии системы Сийеса Наполеон либо не состоялся бы вместе с реформами, которые он нес, и великим национальным движением, которое он воплощал, либо был бы вынужден прибегнуть к новому государственному перевороту, на этот раз чисто военному, который устранил бы не только бесполезных говорунов, но и мыслителей, администраторов, крупных должностных лиц, которым предстояло совершить дело восстановления и в умиротворенной Франции воздвигнуть под плодотворным, ибо единственным, руководством здание ее современных учреждений.
Для нации, стало быть, было счастьем, что переворот отклонился так, как он отклонился: ибо благодаря этому отклонению, если вечером 19 брюмера для парламентариев, любящих сложное, и существует правительство, состоящее из трех властей — исполнительной, трех консулов; совещательной, комиссии Совета пятисот; утверждающей, комиссии Старейшин, — то для народа, который прост и всегда воплощает в одном человеке свои надежды, свои мечты и свои страсти, есть Наполеон Бонапарт. Это настолько верно, что в глазах всех, даже большинства историков, именно с этой даты начинаются его царствование, его неоспоримая власть, его почти безграничное преобладание — тогда как в действительности были полтора месяца блужданий, промежуток в сорок пять дней, в течение которого конституционные идеи Сийеса, сначала первенствующие, рассеиваются, разбавляются, улетучиваются час за часом под все более сильным давлением нации, уставшей от парламентских двусмысленностей и требующей для генерала-консула власти более независимой, более сосредоточенной, более ответственной, более диктаторской.
VI. — Первый год консульства
19 БРЮМЕРА VIII ГОДА — 16 БРЮМЕРА IX ГОДА (9 НОЯБРЯ 1799 — 7 НОЯБРЯ 1800)Люсьен после брюмера. — Роли, которые Наполеон отводит своим братьям. — Замужество Каролины. — Прежняя карьера Мюрата. — Мюрат и Каролина. — Жозефина после брюмера. — Роль, которую она играет. — Ее ловкость. — Ее роялизм. — Эмигранты. — Начало борьбы за наследственность. — Люсьен. — Жозеф. — Заговор времен Маренго. — Наполеон до и после Маренго. — Вопрос о наследственности. — Жозефина. — Жозеф. — Люсьен. — Публикация «Параллели». — Первая опала Люсьена. — Победа Жозефины.
Прокламация, обращенная к французскому народу генералом Бонапартом, главнокомандующим, 19 брюмера, в одиннадцать часов вечера, содержала рассказ о дне, который вовсе не льстил Люсьену; его роль была обойдена молчанием; его имя даже не было произнесено: он должен был подумать, что его переиграли, — и, быть может, так оно и было. Правда, он был членом Промежуточной комиссии Совета пятисот, и эти обязанности могли бы быть важны, если бы, как еще верили парламентарии, этим комиссиям действительно было поручено составить Конституцию и если бы Люсьен, как он говорил, составил себе об идеях Сийеса достаточно ясное представление, чтобы стать их опорой и защитником: но ничего этого не было. Сийес, без сомнения, счел уместным бросить, своим оракульским тоном, этому, в сущности, наивному молодому человеку лишь те части системы, которые могли польстить его честолюбию и увлечь его в первый заговор — тот, что предшествовал возвращению из Египта; —