Наполеон и его семья. Том I. 1769-1802 - Фредерик Массон

Что до отдельных офицеров, то Ланн, Бертье, Мюрат, Дюрок, Лавалетт, Мармон, Эжен — каждый по своему роду войск — драгоценные глашатаи. Не нужно громких слов, чтобы привлечь Лефевра, командующего дивизией; достаточно уверить его, что Республика в опасности из-за адвокатов. С Жюбе, командующим гвардией Директории, и Бланшаром, командующим гвардией Советов, договариваются сразу: оба они едва ли солдаты, и усилия требуется немного. В кавалерии в Париже стоят 8-й и 9-й драгунские и 21-й конно-егерский полки. Драгуны были в Итальянской армии, и их начальники, Миле и Себастьяни, вполне преданы, последний — с особым оттенком преданности: он корсиканец и называет себя родственником Бонапартов. 21-й конно-егерский — бывшие гусарские браконьеры — это полк, где Мюрат сделал карьеру, и у него там свои люди. Что до пехотных полубригад — 6-й, 79-й и 86-й, — они целиком за Бонапарта, так же как полицейская гвардия и адъютанты национальной гвардии.

Только три человека остаются в стороне: Ожеро, который утром переворота явился скорее другом, чем врагом, хотя и заключил союз с якобинцами; Журдан, к которому, без сомнения, не без пользы обращался Жозеф и который держался достаточно нейтрально, так что между Наполеоном и им не произошло ничего непоправимого; и наконец Бернадот. Этот был самым опасным: у него были таланты и ловкость; он приобрел авторитет как военный министр; его знали солдаты и даже народ. Если бы большинство Директории (Баррас, Гойе, Мулен), опираясь на людей Манежа и на левую Советов, пошло за ним и предложило ему своего рода диктатуру, он не колебался бы помериться с Бонапартом. За него была бы законность, он поставил бы силу на свою сторону, ибо войска, если бы он командовал, несомненно, заколебались бы, и при таких условиях исход был бы сомнителен. Бернадот ненавидел Сийеса, который выгнал его из министерства; поэтому он внес бы в предупреждение и подавление переворота личную страсть, внушаемую ему его злобой на Сийеса и обостренной завистью, которую он питал к Наполеону. Поэтому Жозеф не жалеет усилий, чтобы привлечь Бернадота. Хитрый гасконец не отказывается от встреч, то ли намереваясь так обеспечить себе выход в каждом из лагерей; то ли шпионя за Бонапартами в пользу Барраса; то ли, прежде чем решиться, желая сам взвесить силы обеих партий и продать себя как можно дороже. Он встречается в Мортефонтене с Наполеоном в обществе Реньо, Арно и нескольких других — в тот самый день, когда из-за ложного шага лошади чуть было не рухнуло, еще не будучи возведенным, здание судьбы Бонапарта. 16 брюмера он дает всем Бонапартам в своем доме на Цизальпинской улице (улица Монсо) великолепный обед, после которого в беседке, в глубине сада, у него происходит долгий разговор с Наполеоном. Дезире, госпожа Бернадот, пустила в ход все пружины, чтобы привести мужа к шурину, но ничто не помогает. Бернадот не может поверить, что Директория сдастся, не попытавшись хотя бы бороться; он предназначен ее поддержать; он ждет, стало быть, чтобы его призвали, но не хочет, предлагая себя, уменьшить цену, которую сможет потребовать в решительный момент. Однако утром 18-го, до пяти часов, он у Жозефа и сам сопровождает его на улицу Победы. Но когда, дойдя до конца узкой аллеи, выходящей во двор особняка, он видит этот двор, полный офицеров национальной гвардии и армии, он резко покидает шурина, говоря ему: «Я иду в другое место, где, быть может, мне суждено спасти вас: ибо вы не добьетесь успеха; на худой конец, я всегда найду в вас брата и друга». Весь Бернадот в этом.

В течение дня 18-го без боя выиграли первую партию. Никто не мог оспаривать, что Старейшины, согласно статьям 102 и 103 Конституции, имеют право перенести оба Совета из Парижа в Сен-Клу, и если некоторые члены, случайно принадлежавшие к меньшинству, не получили вовремя своих вызовов, то им приходилось пенять лишь на приставов. Правда, к этому вполне законному декрету Старейшины прибавили другой, который и составлял государственный переворот, захват исполнительной власти: они назначили генерала Бонапарта главнокомандующим 17-й военной дивизией, гвардией Законодательного корпуса и оседлыми национальными гвардиями — к чему Бонапарт собственноручно прибавил в своем приказе гвардию Директории; но принятие командования совершилось без всяких затруднений; все начальники частей, были ли они предупреждены и подкуплены или нет, явились стать под начало главнокомандующего. Впрочем, правительства больше не существовало, ибо не существовало больше директориального большинства: Сийес и Роже-Дюко добровольно подали в отставку, а Баррас почти добровольно подчинился подписать письмо, составленное Талейраном, которое компрометировало его окончательно.

Скроено было хорошо, но нужно было сшить.

Оставалось убедить или распустить Советы, и сделать то или другое должен был Наполеон. По его предложению нужно было, чтобы Старейшины, в которых были уверены, взяли на себя инициативу мер общественного спасения, объявили правительство вакантным, назначили временных консулов, декретировали собственную отсрочку: чтобы это решение было отнесено или по крайней мере поддержано им в Совет пятисот; чтобы он явился туда и добился голосования. Но если 18-го, у Старейшин, перед собранием, которое казалось единодушным, которое было вполне готово ему рукоплескать, которое только что вручило ему диктатуру, он выказал смущение, робость, необычайную неловкость, то что будет он делать назавтра перед сборищем буйным и враждебным, от которого всего можно было опасаться и где буйные, как водится, оттеснят и заставят умолкнуть умеренных, — если еще, как бывало тому столько примеров, они не увлекут их за собой?

Всякий истинный солдат перед лицом собравшегося парламента либо распаляется, либо унижается: чтобы маневрировать, хитрить, спорить, произносить речь, нужна иная душа, чем та, что у него от рождения. Привыкший к пассивному молчанию в строю, всякое прерывание кажется ему оскорблением, всякое противоречие невыносимо. Император, который не командует, — это нонсенс. Самый титул, которым он облечен, высшее качество, которым он должен обладать, — он должен от них отречься. Если он не покажет себя таким, каким по природе, по воспитанию, по гордости своим званием должен быть, — как отдающий приказы, разгоняющий мятежи, который пойдет за стражей, если в доме слишком шумят; если его рука, сведенная гневом, не испытает грозного искушения схватить и взмахнуть шпагой, — тогда нет выбора: это растерянность, ошеломление; мысли его