Наполеон и его семья. Том I. 1769-1802 - Фредерик Массон

путаются, во рту пересыхает, голос срывается, слова не находятся. Не страх, какой испытывает зверь под огнем, но то безумие ужаса, которое охватывает актера, не привыкшего к подмосткам, и парализует его при выходе на сцену; дрожь, которая от одной из конечностей передается всему существу, заставляет дрожать все нервы разом и перед толпой, каждый член которой в отдельности — глупец или преступник, до такой степени парализует человека мужественного или гениального, что речь, оборванная начисто, застревает у него в горле, и еще немного — он заплакал бы от отчаяния и стыда. Это ощущение ничем не победить, и, если оно необъяснимо для людей слова — тех, кто сделал из него ремесло или получил его в дар, — оно остается неодолимым для прочих и, быть может, еще более для людей действия и людей шпаги.

Поэтому 19-го, едва войдя в галерею Сен-Клу, где заседают Старейшины, хотя огромное большинство за него, хотя все подготовлено по его желанию, хотя после письма об отставке Барраса только что прочитано письмо Лагарда, генерального секретаря Директории, ложно объявляющего, что четверо из пяти членов подали в отставку, Наполеон, как только берет слово, смущается, и слова, которые он говорит, даже застыв в печати, слышатся нерешительными, неуверенными, бессвязными. Он приводит оправдания, лепечет апологию, бросает угрозы, и все это звучит фальшиво, вплоть до последней фразы, по-видимому, все же выученной наизусть: «Помните, что я иду в сопровождении бога Войны и бога Удачи»; а произносит: «Знайте, что я — бог Войны и бог Удачи». Бросив это, он хочет удалиться, но от него требуют объяснений, и тут начинается разгром, ибо, чтобы их дать, нужно было бы выйти из общих мест или преподнести их с теми интонациями и той мимикой, которые в собраниях, где кичатся красноречием, вызывают по временам тот род исступления, что душит всякое обсуждение и увлекает голосования.

Наконец он выходит в великом и страшном молчании. Старейшины не издали декрета и не сделали предложений, которые без промедления должны быть переданы другому Совету. Они не назначили никакой депутации, чтобы сопровождать генерала, а он, однако, автоматическим шагом, забыв о том, что было условлено, направляется к Оранжерее, где заседает Совет пятисот.

Там с открытия заседания Люсьен, председательствующий, тщетно борется, несмотря на свою привычку к клубным бурям, против течения, которое с самого начала обозначается и мало-помалу увлекает даже вчерашних заговорщиков. Годен, первый в списке, который, согласно утвержденному плану, должен растягивать слова, держать трибуну до прибытия декрета Старейшин, останавливается, устрашенный, после нескольких коротких и туманных фраз. Поднимается шум: левая предлагает, чтобы каждый депутат приходил к трибуне возобновлять клятву верности Конституции III года. Люсьен хватается за это предложение, ставит его на голосование: клятва у трибуны — это время, которое он выигрывает и которое другие теряют. Пока будут клясться, прибудет декрет Старейшин. Производят поименный вызов; клятва принесена; государственного посланца нет. Председателю передают письмо — письмо Барраса. Его читают: с перебиваниями, восклицаниями, оскорблениями Баррасу — это еще несколько минут. Старейшины не могут заставлять ждать себя дольше. Дверь отворяется — появляется Бонапарт, окруженный лишь четырьмя гренадерами гвардии Советов, но сопровождаемый целым отрядом генералов и офицеров. Тогда на всех скамьях яростный крик, буря воплей: «Вне закона! Долой тирана! Долой диктатора!» Наполеон не может произнести ни слова. Его теснят, ему угрожают, его толкают; гренадеры смыкаются вокруг него и увлекают его прочь.

Люсьен остается один с этими разъяренными безумцами и один борется с ними. «Вне закона! вне закона! На голосование, председатель, вне закона!» Он покидает кресло, подходит к трибуне, шепчет слово генералу Фрежевилю, который среди шума выходит незамеченным. Он ждет, дает нескольким говорунам развернуть неистовые предложения, затем, полагая, что солдаты, за которыми пошел Фрежевиль, приближаются, взбирается на трибуну. Его звучный и глубокий голос перекрывает собрание, дошедшее до пароксизма насилия и оскорблений: «Здесь больше нет свободы, — говорит он. — Не имея более возможности быть услышанным, вы увидите по крайней мере, как ваш председатель в знак траура сложит здесь знаки народной магистратуры». Он снимает с себя тогу и шарф, бросает их на трибуну, затем медленно спускается по ее лестнице, у подножия которой сгруппировались его друзья; окруженный ими, он идет к двери, и в тот миг, когда он до нее доходит, появляется вызванная им гвардия. Тогда он выходит, бросается во двор, вскакивает на лошадь, велит бить сбор, обращается с речью к войскам и под напором своего волнения, со страстным красноречием он просит, требует, приказывает разогнать представителей с кинжалами. Бонапарт отдает приказ, барабаны бьют наступление, и, с Леклерком и Мюратом во главе, гренадеры с примкнутыми штыками входят в Оранжерею.

В этом самом месте, в тот же день, в девять часов вечера, большинство Совета пятисот собрано под председательством Люсьена. Оно провозглашает, что Бонапарт и его войска заслужили признательность отечества; оно декретирует, что Директории больше нет; что шестьдесят одно лицо более не являются членами национального представительства; оно создает Временную консульскую комиссию в составе Сийеса, Роже-Дюко, бывших директоров, и генерала Бонапарта и поручает двум комиссиям, каждая из двадцати пяти членов, подготовить изменения, которые следует внести в Конституцию III года. Совет старейшин одобряет решение, призванные новые консулы приносят клятву; промежуточные комиссии избраны, и Советы расходятся.

Так, парламентский государственный переворот, переворот, который пытались обставить почти законными формами, переворот, направленный огромным большинством Советов против меньшинства из шестидесяти одного члена; этот переворот, согласованный между всеми сильными умами Директории и Парламента, обеспеченный всеми добрыми желаниями, гарантированный всеобщим соучастием, — можно сказать, жалко провалился: проволочки, которые были бы необъяснимы со стороны Старейшин, если не подозревать в них мысли приберечь себе выход, страха неудачи, недоверия к силам и энергии Наполеона; вынужденное возложение на него роли, которую он один должен играть и которую он не умеет и не может играть; паника заговорщиков в обоих залах, этот страшный возглас «Вне закона!», убивший Робеспьера и стольких других, звучащий у них в ушах, — этого оказалось довольно, чтобы о фикцию законности едва не разбилась воля Нации, которая, нимало не заботясь о формах, приветствует Наполеона как своего вождя. — И так обернулось потому, что доверились парламентариям, последовали их указаниям, приняли их планы и усвоили их идеи. 10 августа, 31 мая, 9 термидора, 13 вандемьера, 18 фрюктидора — всегда и