Наполеон и его семья. Том I. 1769-1802 - Фредерик Массон

Этот салон небезразличен — и из-за людей, которых в нем видят, и из-за слухов, которые в нем собирают. Едва она приоткрывает его дверь, как туда стучатся те люди, что всегда ищут мест, где вечером есть огонь, свет, женщины, — то, что называют светом. Вот Коленкуры, Сегюры, господин де Мюн, господин Мопти, господин де Монтиньи-Тюрпен, люди самые элегантные, не говоря о генералах и литераторах: это образует центр и образует также ширму, ибо из салона госпожи проходят в кабинет генерала.

Затем это примирение, отлично принятое парижским светом, который видел и не такое и ни на миг не думает находить смешным это возвращение, спасаемое словами Наполеона, сказанными Реалю: «Воины Египта подобны воинам осады Трои, и их жены сохранили им тот же род верности»; это примирение, успокаивающее стольких женщин, похожих на Жозефину, избегающее скандала развода, в котором, каковы бы ни были вины жены, всегда расположены признать ее правой, позволяет еще Наполеону вновь принять вид доброго мужа, человека домашнего, ничуть не волнуемого честолюбием, который, пока весь Париж занят им, проводит вечер за игрой в триктрак с женой.

Жозефина превосходно играет свою роль, тройную или четверную. Она улавливает все ее оттенки и заставляет ценить все ее эффекты. Фамильярная с госпожой Гойе, приветливая, любезная, ласковая со всяким, кто переступает порог ее салона, признательная, покорная и нежная с мужем, она, кажется, даже прощает своим шурьям и оказывает им прием. Она обязана им, в самом деле, в той тревоге, в которую они ее повергли, самой выдающейся услугой. Впервые, по-видимому, со времени своего замужества она угадала, какое дело она сделала: она поняла не Бонапарта, которого ей никогда не понять, но удачу Бонапарта. Она не знает, какова она будет, не сознает, конечно, тех вершин, куда она может его вознести, но предчувствует ее колоссальной и так крепко ее обнимает, что, чтобы оторвать ее от нее, нужно, кажется, переломать ей кости и перепилить сухожилия.

Шурья тем временем работают каждый со своей стороны. Жозеф за свое короткое пребывание в Совете пятисот сблизился с некоторыми из своих коллег — Кабанисом, Жаном Дебри, Андриё в числе прочих; но главное, по естественной склонности своего ума он сблизился в политике со старыми учредителями, еще находящимися в делах, с людьми, как Талейран, Рёдерер, Вольней, Лекутё, с которыми он сходится во взглядах и которых ему нетрудно привести к брату, ибо они давно убеждены, что так продолжаться не может. Через них он утвердился у некоторых из самых влиятельных депутатов Совета старейшин, которые все, впрочем, в руках Сийеса, а Сийес слишком прозорлив, чтобы не видеть, что теперь без Бонапарта он ничего не может. Кабанис сводит Жозефа с Сийесом; Сийес уже в доверии у Люсьена и почти договорился с ним. Люсьен, стало быть, мог, опуская некоторые части плана, уже утратившие актуальность, дать понятие о своих общих идеях. Между Жозефом и Сийесом достаточно нескольких совещаний: принципы, которые должны лечь в основу новой конституции, приняты Наполеоном.

Остается процедура, которой нужно следовать для достижения цели.

Сийес, кроме Старейшин, приводит с собой Роже-Дюко, своего коллегу по Директории; остается отколоть лишь одного директора, чтобы иметь на своей стороне большинство в исполнительной власти. Прощупывают Барраса, который не может дать ответа, хочет угодить и правым и левым, чтобы удержаться, что бы ни случилось. Обещать ему формально, что его сохранят, нельзя; он так скомпрометирован, так дискредитирован, что одно его имя поразило бы бессилием новое правительство. Впрочем, то, чего хотят, — это сосредоточить и укрепить исполнительную власть; как в первых проектах для Цизальпинской республики, учредить трех правителей вместо пяти. Нужно место для Наполеона, два — для Сийеса и Роже-Дюко. Другого дать нечего; в этом слабое место: ибо нужна была бы такая приманка, чтобы заманить Барраса или, за его отсутствием, Гойе, на которого еще надеются через Жозефину, или Мулена, которого обрабатывают через Леклерка, — чтобы получить таким образом законное большинство. За неимением места, которое можно дать, думают о крупных средствах — деньгах или принуждении. Пока что убаюкивают Барраса, изношенного, усталого, неспособного на те энергичные удары, какие он наносил в термидоре, прериале или вандемьере.

Люсьен — рабочая ось машины с парламентской точки зрения; он доставляет большинство Совета пятисот; по крайней мере он вправе так думать, ибо при обновлении бюро на брюмер он был избран председателем. С ним большинство инспекторов зала и самый важный из них — генерал Фрежевиль.

Так, из трех конституционных властей обеспечены: меньшинство Директории — большинство, если Баррас, сопротивляющийся для вида, в конце концов сдастся, — почти единодушие Старейшин и большинство Совета пятисот.

Из министров важен один — полиции, Фуше; он у нас. От министерств внутренних дел, военного, морского, внешних сношений — ничего не опасаться. Тот, кого представляли самым смелым, самым преданным Революции, военный министр Дюбуа-Крансе, не двинулся, не написал ни строки, не отдал ни одного приказа, прикинулся мертвым.

Вне правительства самые значительные люди согласны, что нужно покончить. Ловкие, как Талейран, покинули свои места, чтобы не рисковать быть захваченными при окончательном крушении. Впрочем, людей ценных внутри Франции очень мало. Большинство в изгнании; счастливцы влачат свою ссылку по дорогам Европы, ожидая, чтобы кто-нибудь — кто угодно — вернул им родину и хлеб.

Остаются силовые средства: парижский гарнизон, гвардии Директории и Советов, наличные генералы, которые могут быть искушаемы либо взять на себя командование войсками, оставшимися верными, либо встать во главе якобинского бунта. Для обработки офицеров у Наполеона есть Леклерк, играющий главную роль. Он был в Монгобере в момент высадки во Фрежюсе: Полине не подходил климат Лиона, и он отвез ее на месяц в деревню; оттуда он выехал навстречу шурину. Он может служить ему тем лучше, что, будучи бывшим штабным офицером Итальянской и Западной армий, он является полномочным переговорщиком с генералами, которых Наполеон лично не знает. Это он вербует Моро — союзника, которого полезно показать: так, 16 брюмера «Монитёр» объявляет, что Бонапарт подарил ему дамасский клинок с бриллиантами, привезенный из Египта и оцененный в 10 000 франков. Он добивается успеха