Наполеон и его семья. Том I. 1769-1802 - Фредерик Массон
Следует ли верить, что в этот момент он действует ради Наполеона? что он ведет его игру? что он рассчитывает на его ожидаемое возвращение? Нет. Он действует ради себя самого и сам по себе. Ни в VI, ни в VII, ни в VIII году, как и в 1793 году, он никому не подчинялся. Он может обсуждать с Жозефом политические дела; у него может быть некоторая мысль ввести его в свои комбинации. Он может в какой-то момент и в какой-то мере связаться с Бернадотом или каким-нибудь другим генералом; позднее он может, как сам признавал, договориться с Сийесом о том, чтобы заменить Конституцию III года новой или изменить ее так, чтобы радикально преобразовать, — но совершенно не знать его характера и темперамента значит воображать, будто он подчиняется чьему-то руководству или хотя бы влиянию. С самого детства он верил единственно в себя; он ни от кого не принимал советов; он был убежден в своем политическом гении, и, если ему отказывают в этом гении, по крайней мере перед лицом событий, которые ему служили, которые так быстро и так поразительно его возвысили, сам он вправе верить, что то, что Наполеон делает в военной области, он, Люсьен, делает в гражданской. В силу обстоятельств он видит осуществленным все, о чем мог мечтать: за два года, за один, почти с первого раза он одолел все ступени. В его мыслях его отделяет от власти сущий пустяк: он верит, что к ней его прямехонько приведет новая конституция, которую готовит Сийес, чье доверие он получил и в которой он, без сомнения, воображает, что одно из трех мест консула предназначено ему. Быть может, это иллюзия, но разве ему не позволено ее питать, когда вокруг столько людей, по-видимому, ее разделяет?
Этот молодой человек, надо признать, развивает в течение этих двух лет деятельность, которую можно было бы счесть беспримерной, не будь примера Наполеона. Не довольствуясь этой напряженной политической жизнью, где каждый день он расточает себя в речах и докладах и где для приобретения хотя бы поверхностного понятия об одном из ста вопросов, которые он разбирает, другим не хватило бы упорного многомесячного изучения, он находит время быть отцом семейства — ибо Кристина-Шарлотта-Александрина-Эгипта рождается в Париже 28 вандемьера VII года (19 октября 1798 года), — и, не говоря о его работах в имении, о роскошном существовании, о светских развлечениях, он пишет и издает роман; быть может, даже пытается затеять роман, в котором хотел бы вывести главной героиней прекраснейшую из прекрасных — Рекамье.
Достаточно ли этого, и следует ли верить, что вместе с Сапеем, который титулует себя генеральным директором строений корреспонденции Корсики, у него есть и дела, что у него доли в тех каперах, для снаряжения которых еще в IV году Жозеф получал через Наполеона каперские свидетельства, — каперах, которых обвиняют в пиратстве и чьи приемы захвата марокканских судов разоблачает «Газета свободных людей»? Возможно, у Люсьена есть в этом интересы, но он слишком важный господин теперь, чтобы непосредственно заниматься такими гнусностями. Он парит; он входит в гавань или думает, что входит. Еще несколько дней…
21 вандемьера (13 октября 1799 года) разносится весть, что генерал Бонапарт, вернувшись из Египта, высадился во Фрежюсе. Для его братьев, для Жозефины — удивление такое же, какое испытывают Директора и члены Советов; весь политический мир. Один Жозеф имел поползновение отправить к нему гонца, грека Бурбаки; но к 13 октября Бурбаки еще не покинул Париж. С 5 жерминаля VII года (25 марта 1799 года), когда курьер Мурво, выехавший из Парижа 10 нивоза (30 октября), догнал его перед Сен-Жан-д'Акром, Наполеон не имел с Францией никаких сообщений. Притом Мурво перед отъездом видел не Жозефа и не Люсьена, а только Жозефину. — Если Наполеон вернулся, то не по чьему-либо указанию братьев, а сам, потому что после Абукира он перехватил из-за неосторожного тщеславия Сиднея Смита пачку английских и итальянских газет, которые известили его о наших бедствиях и предупредили о необходимости поторопиться с отъездом. Его возвращение расстраивает не только комбинации Барраса с претендентом и комбинации Сийеса с Моро, оно расстраивает и комбинации Люсьена. Один Жозеф может тому радоваться, ибо он теперь знает, что был обманут Бернадотом, повернувшим, как большинство генералов, как Ожеро и Журдан, в сторону якобинцев и Общества Манежа.
Каковы бы ни были замыслы Люсьена и степень, до которой он их продвинул, они рушатся перед Наполеоном. Перед ним исчезает всякий, кто носит имя Бонапарта, как, впрочем, и всякий, кто занимает должность, всякий, кто участвует в Директории. Для народа это известие о его возвращении — не только уверенность в близких победах, но прежде всего уверенность в восстановлении порядка через организацию правительства, во главе которого будет он. Как это произойдет? каким способом новый режим заменит Директорию, рушащуюся под всеобщим проклятием и презрением? Будет ли это простая смена лиц или придется еще раз ниспровергать учреждения? Неизвестно; но что знают все, как только Наполеон ступил на землю во Фрежюсе, — это то, что нация его избрала и что она его хочет.
По мере того как катится по дороге на Париж уносящая его карета, поднявшаяся нация бросается составить ему кортеж. От Фрежюса до Экса толпа с факелами бежит вокруг него. Вот образ того, чего народ ждет от Наполеона: он приходит в ночи и приносит свет.
Его братья, тотчас по известии, выезжают ему навстречу: