Наполеон и его семья. Том I. 1769-1802 - Фредерик Массон

использовал влияние, которым обладали Бонапарты, — ничего более достоверного; но что до того, чтобы идти у них на буксире, чтобы служить им в чем бы то ни было, — он от этого уберегся. Когда Жозеф поздно заметил, что его провели, он повернулся к брату и лишь тогда задумал отправить к нему гонцов, но сделал это только после того, как Бернадот вышел из министерства, и уже один этот факт показателен.

Впрочем, в поведении Жозефа мы находим признаки, но не доказательства. Действия Люсьена гораздо менее темны, гораздо более проявлены в речах, гораздо менее подспудны и, по видимости, гораздо более уловимы. Не то чтобы в действительности мы были лучше освещены насчет его конечных намерений, но его речи дают по крайней мере верные ориентиры.

В том, что касается египетских дел, Люсьен кажется совершенно безучастным. «У Люсьена, и это меня очень огорчает, — пишет Луи, — ложные, и очень ложные понятия об этой армии». Ни разу, ни в одной из своих многочисленных речей Люсьен не упомянул о Египте. Никогда он не требовал, чтобы туда послали помощь; никогда не спрашивал правительство о положении армии; никогда не пытался вступить в сношения с братом. Наполеон для него существует отныне лишь как гипотеза. Он не входит в его комбинации. Каковы же они? Его законодательная карьера даст нужные черты, чтобы их распознать.

Его избрание было утверждено 29 флореаля VI года (18 мая 1798 года), накануне дня, когда Наполеон отплыл из Тулона. Он был допущен на три года в заседании 3 прериаля (22 мая). Ему понадобилось некоторое время, чтобы осмотреться, послушать речи, вдохнуть воздух Совета. Едва полтора месяца спустя после утверждения своих полномочий он считает себя достаточно подготовленным и, без иных ораторских упражнений, кроме своих давних речей в клубах Аяччо, Тулона и Марафона, без всякого изучения права, без всякого знания прецедентов, взбирается на трибуну. С первого же раза — чтобы успокоить тех, кого пугало бы его прошлое, или вследствие коренной перемены мнений — он ставит и утверждает себя реакционером, сторонником свободы культов, противником инквизиционных мер против совести (29 мессидора — 17 июля и 19 термидора — 6 августа); восемь дней спустя (27 термидора — 11 августа), возвращаясь в обсуждении налога на соль к некоторым теориям, защищавшимся депутатами, изгнанными 18 фрюктидора, он заявляет, что если заговорщики высказали конституционное мнение, он примет их язык с той лишь разницей, что намерение иное. Такое утверждение, при данном времени и среде, равносильно прямому порицанию государственного переворота. Два дня спустя он произносит большую речь против враждебной свободе клики расточителей и добивается голосования о том, что Совет будет заседать как общий комитет всякий раз, когда слово будет у докладчиков Финансовой комиссии. Здесь уже формальная атака на директоров Ревбеля и Барраса, которые всеми считаются покровителями финансистов, спекулянтов и поставщиков.

Конечно, эти речи Люсьена полны самой дурной революционной фразеологии, многословных и посредственных декламаций, ходивших четырьмя годами ранее в провинциальных клубах: тут и леса лавров, осеняющие гений нашего флота, и пиявки народа, изрыгающие все свои яды, и гидра партий, бодрствующая вокруг этого дворца, переводящая на свой адский язык то, что говорится с этой трибуны; на первый взгляд можно обмануться, и одеяние мысли вводит в заблуждение насчет самой мысли; но это язык, который нравится и на котором нужно говорить, чтобы быть услышанным и заслужить славу оратора. Члены Совета узнают себя среди этих метафор, и они служат якобинским проводником идей явно реакционных. Напрасно Люсьен говорил впоследствии, что в начале своего пребывания в Совете пятисот он голосовал среди сторонников Директории — факты это опровергают. Он, напротив, с первых же своих речей показал себя яростным противником действий правительства, и именно этому он был обязан 2 фрюктидора (19 августа) избранием в секретари.

Он понял, что, несмотря на государственные перевороты, ежегодно возобновляемые термидорианской кликой, несмотря на грозное давление на избирательный корпус, несмотря на общие и частные аннулирования выборов, чувства нации невозможно долее сжимать: Директория, как она была составлена в брюмере IV года и как она с тех пор ухитрялась удерживаться, пополняя своих новых членов из той партии, к которой принадлежали выходящие, представляла собой лишь угнетение почти единодушной нации несколькими лицами без мандата. Популярность можно было найти лишь в оппозиции этому правительству и его агентам; целью, которую должна была преследовать эта оппозиция, была замена, пусть даже незаконная, людей умеренных, приобретших репутацию честности и личный престиж, людьми насилия, обесчещенными своими вымогательствами, своими связями и своим поведением. Чтобы поставить в ряд самого себя, Люсьен, конечно, был еще очень молод; но если в двадцать два года его сочли зрелым для Совета пятисот, куда требовалось двадцать пять, то зачем требовать от него сорока лет для допуска в Директорию?

С того момента, как он был избран секретарем, Люсьен не дает пройти и недели, не выставив себя напоказ, не представив себя органом собрания и истолкователем его намерений: так, на заседании 1 вандемьера VII года (22 сентября 1798 года), заседании торжественном, сплошь церемониальном, с гимнами и патриотическими хорами в исполнении Национальной консерватории музыки, где обыкновенно один председатель говорит от имени Совета, произнося апологию Революции и празднуя годовщину основания Республики, видно, как Люсьен стремительно встает с простертой рукой, восклицая: «Да! Да здравствует Конституция III года! Поклянемся умереть за нее!» И все депутаты встают, простирают руку, повторяют клятву. Так, на заседании 22 вандемьера (13 октября), когда Журдан объявляет, что подает в отставку с депутатского места, чтобы принять командование армией, Люсьен тотчас поднимается на трибуну и произносит апологию Журдана, которую заканчивает так: «Уверенный, что выражаю лишь ваши чувства, я осмеливаюсь быть в эту минуту вашим органом и дать от вашего имени блистательное свидетельство уважения и доверия коллеге, который нас покидает». Так, на заседании 22 прериаля (10 июня 1799 года), где, критикуя речь Карне об убийстве французских полномочных представителей в Раштадте, он восклицает в заключение: «Из глубины Гельветических долин до вершин Апеннин раздался единый крик; тени жертв содрогнулись… палачи затрепетали… Этот крик вы повторите еще со мной, это крик: — Да здравствует Республика! Месть! Месть убийцам!» И собрание встает целиком, и трибуны оглашаются рукоплесканиями и многократными одобрениями.

Так проявляется, растет и действительно утверждается над