Наполеон и его семья. Том I. 1769-1802 - Фредерик Массон

Конечно, она была не такой женщиной, чтобы дать партии, к которой она примкнула, иную опору, кроме имени, которое она носила; но и это уже было необычайной силой. Ведь, в конце концов, она была ближе к Бонапарту, чем его собственные братья. Никто лучше нее не мог сойти за отражение его мысли. Какой страстью генерал ее любил — Париж, Франция, весь мир это знали. То, что она бывала у Директоров, что ее знали завсегдатайкой их салонов, в близости с Баррасом и Ревбелем, — этого было довольно, чтобы воображали, будто она исполняет указания мужа и будто Наполеон склоняется на сторону Директоров. Публика осталась при этом впечатлении, вошедшем во все взоры, запечатлевшемся во всех памятях после итальянской кампании, — при этих парных медальонах мужа и жены, при этих бесчисленных портретах, подделках с портрета Аппиани, — что подле Бонапарта есть некая госпожа Бонапарт, приятная на вид, галантная, хорошо одетая и что генерал ее обожает. Вот и все, и не из-за нескольких подновленных эпиграмм народ переменит свое мнение. В сущности, нет ничего более незыблемого, чем мнение, которое составляет себе народ; и через сто лет оно остается прежним.

Итак, для правителей — несомненная выгода держать Жозефину на своей стороне. Что до нее самой, то уже достаточным основанием было бы то, что она в одной партии, если ее шурья в другой, но она не смотрела так далеко. Неспособная, особенно среди парламентской неразберихи, составить себе верное и обоснованное представление о политике, она шла на сторону Директории, потому что это было Правительство, а иметь на своей стороне Правительство, каково бы оно ни было, всегда хорошо. Поэтому не потому, что Баррас и Ревбель были цареубийцами и что в управлении они опирались на террористов, она искала возобновить связь с Баррасом и думала выдать свою дочь Гортензию за сына Ревбеля; не потому, что Гойе представлял ту или иную фракцию Советов, она вешалась на шею госпоже Гойе; — они были Правительством. Дальше она не видела, и кто скажет, что она так уж неправа? Разве это не вся политика людей, занимающих должности, единственная, которая приносит те мелкие милости, из которых делаются деньги, — а нужда в наличных деньгах была у нее больше, чем у кого-либо?

К тому же, случись смерть мужа, кто защитил бы ее от наследников? Кто обеспечил бы ей хотя бы сохранение ее драгоценностей? Кто вмешался бы, чтобы ей назначили вдовью часть? Кто укрыл бы ее от притязаний, которые можно было уже теперь предвидеть и которые, если бы они возникли, оставили бы ее беднее, чем до второго брака? Значит, она еще больше нуждалась в Директорах, чем те в ней, хотя сведения, которые она доставляла, не были бесполезны. Никакого света, конечно, о том, что генерал делал и думал в настоящий час. Из Египта она получала писем не больше, чем другие, а те несколько записок, которые вначале писал ей муж, показывать, без сомнения, не следовало; но о прошлом, о Бонапарте в Италии, особенно о ее шурьях, ее беседа была поучительна, и ее признания проливали свет. Она берегла их все меньше по мере того, как шло время и как гипотеза возвращения Бонапарта становилась менее вероятной. Почти каждый день разносился слух о его смерти; она взвесила все последствия этого и уже тогда, на случай, если известие подтвердится, старалась обеспечить себе будущее.

Она была не одинока; кроме Луи, каждый из братьев Бонапартов рассуждал, со своей точки зрения, как она, и, как она, старался вытащить свою булавку из игры. Один Луи держался мысли доставить помощь армии и Наполеону; один он надеялся за них; один он утверждал, что покинуть их было бы преступлением против отечества; один он сохранял достаточно привязанности к брату, доверия к его замыслам, уверенности в его судьбе, чтобы бороться за него. «С тех пор как мир существует, — писал он Жозефу, — не было примера такого равнодушия и такого малого внимания, которое Правительство оказывает или, по-видимому, оказывает двадцати тысячам французов и колонии, столь богатой, как Египет… К чему обольщаться? Я говорил вам это, говорил Директорам и министру: если осада Акры снята, армия в положении чрезвычайно критическом. Теперь говорят, что для этой армии ничего нельзя сделать; то есть она недостаточно сильно входит в равновесие нынешних дел. Если она погибнет, увидят, какое действие это произведет в Европе и во Франции; увидят тогда, что следовало предпринять все, чтобы избежать столь злосчастного события. Дорогой брат, скажите это Директории, министру; говорите им с жаром и не дайте себя обольстить их словами, что ваш брат выпутается из всякого затруднения; говоря это, они отлично знают, что есть предел человеческим силам, и эти речи клонятся к тому, чтобы свалить всю вину на него. Вам и Люсьену не следовало бы иметь покоя, пока вам не пообещают заняться этой армией, и заняться горячо. Оба Совета должны были бы разделять ваши опасения и ваши заботы перед Исполнительной директорией». В этом письме Луи еще жалуется, что он не депутат, чтобы будоражить Советы; он отступает перед разоблачениями в печати лишь из страха дать оружие внешним врагам. В нем чувствуется полная искренность, совершенная добросовестность: он считает себя связанным обязательствами не только перед Наполеоном, но и перед товарищами по оружию. Он наивен, он ищет своей выгоды лишь в той мере, чтобы продвинуться на один чин. У него нет замысла о независимом будущем, и он не представляет себе, чтобы его судьба могла быть отделена от судьбы его великого брата.

Он не обвиняет Жозефа во враждебности, а лишь в вялости. Но не скрывают ли эта самая вялость, это безразличие, которое Жозеф, кажется, напускает на себя в египетских делах, никакого умысла и никакого замысла? Конечно, для человека, давшего до сих пор так мало доказательств умственной силы, труда и характера, — прекрасная мечта видеть себя в тридцать лет бывшим послом, представителем народа, обладателем большого состояния, прекрасного особняка в Париже, знаменитого имения в Валуа, идти наравне с людьми самыми значительными и самыми заслуженно известными, иметь своими