Наполеон и его семья. Том I. 1769-1802 - Фредерик Массон

близкими друзьями и сотрапезниками Кабаниса, Рёдерера, Жана Дебри, Андриё, Бенжамена Констана и госпожу де Сталь; но достаточно ли этого Жозефу и можно ли верить, что он ограничивает свое честолюбие той жизнью, которую ведет? Поставленный законом от 6 прериаля VI года в число членов Совета пятисот, составляющих так называемую треть IV года, считающийся вследствие этого избранным в IV году и предназначенный выйти из Совета вместе с этой первой третью в жерминале VII года, он уже слишком хорошо знаком с революциями, чтобы не знать, что, отмеченный, как он отмечен, своим именем и своим состоянием для взоров и зависти, он окажется в опасности, как только перестанет быть прикрытым законодательным мандатом и связанным этой связью с Правительством. Нападение, впрочем, не заставляет себя ждать. Выйдя 1 жерминаля, уже 10-го (30 марта 1799 года) он жалуется Жану Дебри на преследования, которыми стараются окружить его и его друзей. Его выдают за анархиста; все члены его семьи под подозрением; в семье его жены старались найти преступления; в его департаменте сажают в тюрьму всех друзей Революции, если их подозревают в дружбе с его семьей. Волей или неволей, по необходимости вещей, он может быть уверен в своей безопасности, лишь участвуя во власти.

Рассчитывает ли он, как он хотел дать понять, только на своего брата Наполеона? Связал ли он свою игру столь тесно с его игрой, что строго следует всем его указаниям и, чтобы им следовать, хранит своего рода благожелательный нейтралитет по отношению к Директории? Вышел ли он из него лишь однажды, как он говорил, — потому что на общем собрании членов обоих Советов Директора не побоялись выразиться устами законодателя Гарата о генерале Бонапарте столь неприличным образом, что он не мог сдержать своего негодования? Факт возможен, хотя до сих пор не встречалось никакого отчета об этом собрании; но, даже если он установлен, он ничего не доказывает. Что Жозеф не позволяет обвинять своего брата — в этом он заинтересован в первую очередь, но что он делает усилие в его пользу — это письмо Луи делает сомнительным; что, впрочем, он помышляет лично подготовиться к случайностям, которые он предвидит близкими, — это некоторые признаки делают вероятным. От него, правда, за этот период нет ни речей, ни писем, ни сочинений в политической форме, но, за неимением их, есть одно проявление, так сказать литературное, и один поступок.

Литературное проявление — это публикация повести «Моина, или Деревенская девушка с Мон-Сени», написанной во время путешествия, которое Жозеф совершил в Италию с Жозефиной, и которая по возвращении, сообщенная Луи Бернардену де Сен-Пьеру, столь живо удивила автора «Поля и Виргинии» заключающейся в ней картиной бедствий войны, за которой следует энергичное обращение против честолюбцев и завоевателей. Оценка справедлива; но в «Моине» есть и другие черты, которые следует отметить. На первой странице читается эпиграф, являющийся манифестом: «Независимо от внешних событий, счастье обитает в недрах домашних привязанностей». Что до фабулы, то это вначале история в духе Дафниса и Хлои о двух юных пастухах Альп разного пола, которые готовы вот-вот эмансипироваться. Чтобы оторвать мальчика от дома, родители отдают его в пансион к соседнему кюре; затем внезапно возвращают, потому что девушка, добродетельная Моина, случайно зашедшая на мельницу у подножия горы, погребена лавиной, целиком накрывшей здание, где она находилась. Ее считают мертвой. Мальчик не хочет пережить ее; он бросается в реку, течение приносит его внутрь мельницы, где Моина, в цветущем здоровье, хотя и навсегда отрезанная от людей, его подбирает, выхаживает и спасает. Юная чета находит в этом подземелье все, что нужно для совершенного счастья, и даже Моина рожает там дочь, которую называет Зенаидой. Но однажды сквозь скалы, землю и снега, покрывающие их жилище, молодые люди слышат ужасный шум. Вокруг мельницы идет сражение, и снаряды поджигают ее. С великим трудом Моина и ее возлюбленный спасаются от пламени и выходят на свет; но тут они встречают солдат, которые хватают мальчика, заставляют его идти с ними, уводят в Италию, где он ранен у моста Лоди и произведен в капитаны. Тогда он возвращается на родину и увенчивает у подножия алтарей верность Моины.

Это было довольно глупо и едва ли заслуживало бы остановки, если бы рядом с несколькими строками, посвященными похвале герою Бонапарту, чуть ли не половина томика не была заполнена декламациями странной ярости против войны и против солдат. Это ужас перед ними, отвращение, и никогда, особенно в то время, не заходили столь далеко в инвективе. Написанная, напечатанная, изданная братом Наполеона, «Моина» показалась бы странной непоследовательностью тому, кто не догадался бы увидеть в ней намерение противопоставить солдату, каким был младший из Бонапартов, законодателя, миротворца, врага военных, каким был старший.

Что до поступка, он может показаться еще более серьезным и более решающим. Жозеф устраивает брак своей свояченицы Дезире с генералом Бернадотом. А между тем всякий, кто хоть сколько-нибудь соприкасался с мелкими делами Итальянской армии, знает, что с самого прибытия своей дивизии Бернадот поставил себя цензором и даже противником Бонапарта; что он играл ту же роль в Вене; что он боролся против египетской экспедиции; что при всяком случае он выказывал против Наполеона чувства враждебности и зависти, проявлявшиеся в непрерывных доносах. Следует ли верить, что Жозеф, отдавая ему свою свояченицу, соединяя так свою судьбу с его судьбой, намеревается привести его к Наполеону? Это было бы наивностью, от которой незачем его защищать. Напыщенный и хитрый гасконец, который в политике отличился до тех пор лишь тем, что спровоцировал венский бунт, но чье честолюбие и решительное движение к высшим правительственным местам никто уже тогда не мог не признать, был не из тех людей, которых можно вообразить себе посаженными в карман. Если Жозеф связался с Бернадотом, если он думал связать Бернадота с собой, то ради какого-то замысла, в котором Наполеон ни при чем: что он видел в Бернадоте исполнителя, который, за неимением Наполеона, взял бы на себя своего рода военное консульство, предоставив ему, Жозефу, гражданское консульство, к которому он считал себя призванным, — ничего более правдоподобного. Что — если оставить в стороне вопрос о состоянии Дезире — Бернадот, ценя имя Бонапарта по его цене, а Жозефа по его достоинству, принял комбинацию такого рода — ничего более вероятного; что, чтобы подняться на первую ступень, взять портфель военного министерства, он