Наполеон и его семья. Том I. 1769-1802 - Фредерик Массон
Но есть Жозефина: нужно воспользоваться моментом, чтобы покончить с ней и раздавить ее: нужно, чтобы, приехав в Париж, Наполеон уже разорвал узы, связывающие его с женщиной, несомненно неверной, но чьи неверности — наименьшая вина в глазах Жозефа и Люсьена. Раз Наполеон становится каким-либо способом членом, то есть главой правительства — а для них это уже факт свершившийся, — Жозефина тотчас приобретает значение, влияние, место, вредные для интересов семьи; она тащит за собой своих, дает им добывать деньги и власть; она отвлекает Наполеона от семьи, чтобы дать ему иную среду, к которой, как известно, он стремится. Глава клана, Жозеф, согласен на то, чтобы временно его младший брат имел почести, но при условии, что один лишь клан продолжает пожинать плоды. Конечно, Наполеон знает, но пусть он только увидит жену — и все снова будет под вопросом. Кто горел такой любовью, всегда хранит в очаге своего сердца какую-то искру под пеплом. Ему не дают времени: ему рассказывают о темных интригах с Ревбелем и Баррасом, о нескромностях насчет прошлого, о нынешней связи с этим гнусным Шарлем; рассказывают о долгах, о сделках с нечистыми финансистами, о явной враждебности к семье — обо всем, что может отвратить его от нее, заставить возненавидеть и презирать ее, показать существо без веры, которому нет дела ни до чести мужа, ни до удачи политика, ни даже до славы солдата.
Он слушает это и плачет: конечно, они должны видеть ее такой, эти корсиканцы, и невозможно даже, чтобы они видели ее иначе. С их традиционными понятиями о семье, о женщине, о роли, отведенной супруге, ожесточаясь против Жозефины, они могут даже верить, что исполняют долг. Как поняли бы они существо, подобное этому, — непостоянное, подвижное, ускользающее, трепещущее перед страстями и желаниями, подчиняющее все себе с той бессознательностью эгоизма, перед которой все исчезает, смешивающее в одно и то же мгновение самую расчетливую ловкость и самую полную беззаботность, способное следовать плану со строгостью и постоянством, которые удивляют, и жившее до сих пор лишь случайностями встреч; существо развращенной цивилизации, в котором сливаются со всеми сложными чувствами, делающими женщину самой необъяснимой, пылы креольского темперамента, украшенные как нельзя лучше, чтобы нравиться глазам и обманывать ум, — нежностью, чувствительностью, грацией, кружевами и драгоценностями?
Но он, любивший эту женщину самой страстной любовью, какая только бывала, одной из тех, что разбивают сердце, которое наполняют; любивший ее до исступления в желании и до изнеможения в обладании, может ли он, как его не любящие братья, рассуждать о вещах и взвешивать выгоды, которые для него самого, несомненно, имело бы в этот момент блистательное отвержение? Может ли он до такой степени изгнать из своих чувств воспоминание о тех счастливых ночах, когда впервые женщина заставила трепетать все его существо до того, что погрузила его в наслаждение? Может ли он стереть из своего ума мысль, которой он жил два года, — что эта женщина принадлежит к высшему миру и открывает ему его двери; что своим рождением, своими родственными связями, своими союзами она связана со старой Францией и старым двором, что она одна — связующее звено между ним и этим неведомым обществом, чье значение, влияние и достоинства он, быть может, преувеличивает, не зная его, но которое ему все же нужно завоевать и привести к своим замыслам, если он хочет быть человеком Франции, а не человеком партии? Конечно, он говорит себе, что решился на разрыв, и верит, что решение принято; но, чтобы сохранить его, ему не нужно оказаться лицом к лицу с этим чудовищем: пока он уклоняется, держит свою дверь запертой, он себя принуждает; когда он видит Жозефину, он уступил. Еще раз она победила единственным оружием, которое может применить, не обвиняя себя и не защищаясь: слезами. С высшим искусством она прибавила к ним мольбы своих детей, при которых Наполеон не может даже высказать свои обиды, и так как с тем чутьем женщины, которое не может ее обмануть и которое устанавливает над мужчиной ее власть, она чувствует, что он еще желает ее, ей остается лишь позволить взять себя, чтобы вышло, что прощает она и что отвергнутая вчера вновь становится любовницей сегодня.
На следующее утро Люсьен, вызванный братом, приходит на улицу Победы: дано приказание ввести его в спальню примиренных супругов. Это избавляет от речей.
Теперь братьям приходится делать хорошую мину при плохой игре, и, поскольку они не нашли никакого средства помешать примирению, каждый старается маневрировать и по мере сил содействовать великому замыслу. У госпожи Бонапарт есть в нем своя роль, и роль не малая.
Прежде всего, состоя в близости с Гойе, у которых она обедала в тот вечер, когда узнали о высадке во Фрежюсе, и которых она тогда пыталась вовлечь вместе с собой против негодяев, которые попытались бы захватить Бонапарта, она может склонить мужа через жену; это она и пытается сделать множеством мелких услуг, пока не решается открыться самой даме, которая, слишком довольная первым местом, чтобы принять другое, разыгрывает республиканку и отвергает в этот момент все предложения и возмещения.
Точно так же с Баррасом, хотя их дружба сильно охладела и между ними уже нет речи о пустяках, она сохранила те отношения, которые в то время всякая светская женщина умела сохранить с прежним любовником; она встречает его без смущения, принимает без аффектации, и в ее салоне, который он по привычке посещает, он сохранил достаточно привычек, чтобы его присутствие не казалось подозрительным. Однажды вечером, перед несколькими лицами,