Наполеон и его семья. Том I. 1769-1802 - Фредерик Массон
Выздоровление было очаровательным; никогда государыню не чествовали лучше: каждый день директор Баррас получал бюллетень о ее здоровье, составленный в мельчайших подробностях врачом с вод; все власти департамента Вогезы искали у нее аудиенции; музыканты, привезенные из Эпиналя, давали ей серенады, и каждое утро к ее ногам приносили все цветы гор. Министр внутренних дел объявлял ей от имени правительства, что Директория, желая поднести Бонапарту саблю, выбрала ее для вручения, и она отвечала высокомерно: «Быть может, эта дань могла бы быть воздана ему с большим блеском, но она не могла бы быть воздана с большим удовольствием, чем той, которая всегда вменяла себе в долг заставить умолкнуть свое сердце, чтобы видеть лишь славу и благоденствие отечества». Это было прекрасно сказано, но, как ни говорила она, что торопится передать Бонапарту все свидетельства любви, полученные ею ради него, она не спешила уезжать. Правда, ее маршрут изменился: теперь она должна была вернуться в Париж, взять там госпожу Мармон, только что вышедшую замуж, которая стала бы спутницей ее путешествия, и, согласно новым инструкциям Наполеона, ехать садиться на корабль в Неаполе, чтобы оттуда добраться до Мальты, а затем до Египта. Но когда она вернулась в Париж в конце термидора (середина августа 1798 года), французский флот был уничтожен при Абукире (14 термидора), море было закрыто, и, не подвергаясь опасностям исключительно серьезным, нельзя было и думать прорвать блокаду. А садиться на корабль в Неаполе — как это сделать, когда победоносный Нельсон вот-вот туда прибудет? Она осталась, стало быть, в Париже, и там она была в руках Бонапартов, поскольку именно Жозеф, хранитель всего состояния Наполеона, должен был выплачивать ей ее годовое содержание, установленное, по некоторым сведениям, в 40 000 франков; должен был оплатить приобретение имения, которое Наполеон был готов совершить при отъезде и которого не осуществил из-за своих колебаний между столькими прекрасными землями, предлагавшимися тогда любителям. Держа кассу, Жозеф держал или думал, что держит, свою невестку и скоро будет распоряжаться ею по своему усмотрению.
Она никогда не умела считать. Приобретет ли она эту привычку теперь, когда впервые в жизни увидит перед собой звонкие деньги, наличные суммы, которые ее креольскому мозгу, ее нуждающимся привычкам галантной женщины должны казаться огромными, неисчерпаемыми, безграничными, как бесконечность? Разве в Италии она не жила королевой, ничего не платя, не заботясь о том, кто заплатит, — и путешествия, и туалеты, и дом, и драгоценности, и цветы, и вся изысканная роскошь, ее окружавшая, — разве приходило ей в голову, что все это нужно покупать, и занималась ли она чем-либо, кроме того, чтобы высказывать желания, тотчас исполнявшиеся как по волшебной палочке, или даже, не высказывая прихотей, просто жить в этой волшебной сказке, не стараясь узнать, какие благодетельные гении так предупреждают все ее вкусы? Конечно, она набрала бриллиантов, жемчуга, драгоценных камней, а также камей, картин, статуй, но не из скупости и не для того, чтобы их обратить в деньги: сначала из кокетства, затем из своего рода ребячества, из того вкуса к безделушкам, какой есть у стольких женщин ее породы. Денег она не привезла и лишь в самой крайности решилась бы продать свои уборы. Ей, стало быть, придется жить на свое содержание: а наличные деньги в таких руках, как у нее, предназначены не для уплаты долгов, но, через задатки, которые даешь, для облегчения новых и более крупных. Настанет день, когда она будет ими раздавлена, и тогда: либо она всецело отдастся под начало Жозефа до такой степени, что станет лишь орудием в его распоряжении; либо она будет искать на стороне, скомпрометирует себя интригами, уронит себя связями и погибнет безвозвратно.
Впрочем, нужно ли было строить столь сложные планы? Даже если бы Жозефина, приняв решение еще в мессидоре, села на корабль и прибыла в Египет, как встретил бы ее тот, кто так ее любил? Семена, брошенные ее братьями в ум Наполеона, там взошли. Во время перехода или по крайней мере по прибытии в Каир он расспросил кое-кого из своих прежних итальянских товарищей, и они ответили. Отсюда это письмо, написанное из Каира Жозефу 7 термидора (25 июля), которое так резко контрастирует с предыдущим, написанным в море 10 прериаля (29 мая), где он говорил брату: «Я пишу жене, чтобы она приехала ко мне: если она близко от тебя, прошу тебя относиться к ней с вниманием». Теперь же — два месяца спустя, и эти два месяца заняты переходом, взятием Мальты, высадкой, взятием Александрии, маршем через пустыню, битвой у Пирамид, — теперь он пишет: «Я могу быть во Франции через два месяца; поручаю тебе мои дела. У меня много домашнего горя, ибо завеса полностью разорвана. Ты один остаешься у меня на земле, твоя дружба мне очень дорога; чтобы стать мизантропом, мне остается лишь потерять ее и увидеть, как ты меня предашь. Печальное положение — иметь одновременно все чувства к одному и тому же человеку в одном сердце… ты меня понимаешь. Устрой так, чтобы у меня было имение к моему приезду, либо близ Парижа, либо в Бургундии. Я рассчитываю провести там зиму и запереться. Мне опротивела человеческая природа! Мне нужно одиночество и уединение. Величие мне наскучило, чувство иссохло, слава пресна. В двадцать девять лет я все исчерпал, мне остается лишь стать вполне откровенно эгоистом! Я рассчитываю сохранить свой дом. Никогда я не отдам его никому. У меня осталось лишь на жизнь. Прощай, мой единственный друг, я никогда не был к тебе несправедлив! Ты обязан мне этой справедливостью, вопреки желанию