Наполеон и его семья. Том I. 1769-1802 - Фредерик Массон

от враждебности к католической Церкви, он сам к ней принадлежит; наконец, уже в то время он считал, что духовная власть папы, удержанная в справедливых границах и поставленная под руку Франции, еще на многие века является самой полезной уздой для обуздания аппетитов, самым спасительным орудием умиротворения, самым закаленным оружием для обеспечения господства над католическими государствами. Если он становился на точку зрения своих честолюбий и будущих замыслов, разве не должен он был быть уверен, что тот, кто будет или только покажется защитником папства, а следовательно, и религии, неминуемо соберет вокруг себя миллионы французских католиков, которых угнетала одна партия и которые жаждали освобождения своей совести?

Ни в какой степени, никоим образом не участвовал он в инциденте, к которому вначале сам Жозеф был, вероятно, причастен лишь обещаниями, которые Дюфо должен был давать от его имени. Перед лицом поднятого бунта и подавления, которое могло не остановиться на патриотах; перед лицом этих жителей трастеверинских предместий, которых папские солдаты не могли сдержать и которые шли на приступ дворца Корсини; среди этих рыдающих женщин, плачущих над трупом Дюфо, у Жозефа была одна мысль — как можно скорее избавить свою семью и свою особу от опасностей, которые, без сомнения, не были воображаемыми. Затем, поскольку смерть Дюфо давала Директории случай, которого она искала, порвать с Папой и вторгнуться в его владения, Жозеф составил к этому свою апологию, постарался исказить факты, говорившие сами за себя, и поменять местами роли, в которых французы не блистали. Он обеспечил себе таким образом — какое бы мнение ни составило потомство о его дипломатических талантах — поощрения Директории и комплименты министров: «Директория, — писал ему Талейран, — поручает мне выразить вам самым сильным и самым сердечным образом свое живое удовлетворение всем вашим поведением».

Наполеон не мог публично высказывать иных мнений. Факт был свершившимся; его брат был в нем главным лицом; он должен был покрыть Жозефа, даже если не одобрял его, и извлечь из инцидента те выгодные последствия, какие он мог дать. Поэтому именно он составляет инструкции для марша, которым должен следовать Бертье со своими войсками, провозглашает перед солдатами, что убийцы храброго генерала Дюфо не останутся безнаказанными, но, в противоположность Жозефу, воздерживается от всякого насилия, всякого оскорбления, всякой декламации против папства и, вынужденный исполнять работу, которая в глубине ему не нравится, хочет по крайней мере, чтобы все было сделано как можно чище: «Подавляйте всякого рода эксцессы, — говорит он Бертье, — и не допускайте, чтобы какие-нибудь негодяи из французов или итальянцев выдавали себя за патриотов по преимуществу и пытались вам навязываться: не нужно им угрожать, а попросту упрятать их в тюрьму». Хорошая сторона дела в том, что оккупация Папской области дает Египетской экспедиции новую, более близкую операционную базу: именно из Чивитавеккьи выйдет эскадра, которая в водах Мальты соединится с флотом, вышедшим из Тулона. Что до остального, это устроится позже, по возвращении, если он вернется; важно то, что, вместо того чтобы остаться раздавленным, Жозеф выходит из дела осыпанный похвалами и получает даже если не репутацию, то по крайней мере некоторую известность. Но, избежав этой опасности быть признанным ответственным за ошибки, совершенные Жозефом, может ли Наполеон надеяться, что, оставаясь во Франции, он постоянно будет невредим от глупостей, к которым правительство может его приобщить? Напрасно торопит он с лихорадочной деятельностью последние приготовления — вот его останавливает угроза возобновления войны с Австрией, новый эпизод, только что порожденный революционной дипломатией: венский бунт, спровоцированный Бернадотом и совершенно похожий на то дело Бассвиля, которое вызвало первый разрыв с Римом. Едва затруднение улажено и с виду урегулировано, разве Наполеон не должен поспешно покинуть эту Францию, где обладатели власти, неспособные управлять нацией, заставить уважать законы, восстановить кредит, поддерживать безопасность, отданные крайним партиям и готовые вновь пасть в мерзость санкюлотства, проявляют вовне невыносимую наглость выскочек, претендуют навязывать всем дворам свои отвратительные манеры, считают себя хозяевами во всех столицах и, собирая повсюду вокруг себя людей беспорядка и анархии, провозглашая святость бунта и законность восстания, делают национальное знамя пугалом для народов еще более, чем для королей.

Итак, он уезжает, но, прежде чем уехать, он устраивает каждого из членов своей семьи так, чтобы никто отныне не имел причин бояться превратностей судьбы и чтобы, даже если он не вернется, положение всех их могло удовлетворить все желания, какие они некогда могли бы составить.

Жозеф, по возвращении в Париж, где он получил из своего просроченного жалованья довольно изрядную сумму, не говоря о чрезвычайных расходах (доходивших разом до 50 000 франков), оплаченных кассой Итальянской армии, временно устроился с женой и свояченицей Дезире в меблированном особняке на улице Святых Отцов, где живет очень скромно. Он занял свое место в Совете пятисот как депутат от Лиамона и может оттуда с пользой наблюдать за событиями. Хранитель всех денежных средств Наполеона, которому поручено ими управлять и распределять их по надобности, он вследствие этого — хозяин и распорядитель, вновь облекся всей полнотой власти главы семьи, которую победы, слава и удача младшего брата, казалось, на время у него отняли.

Каролина, вернувшаяся из Рима вместе с Жозефом и не находящая больше в Париже поэта, который сравнил бы ее с Сафо Митиленской, тотчас по приезде была помещена пансионеркой в заведение госпожи Кампан; там она встретила Гортензию де Богарне, жемчужину дома, преуспевающую во всех тех посредственных искусствах, которым учат в подобных местах, образцовую воспитанницу, которую показывают родителям, расхваливают перед посторонними, которая привлекает публику, собирает рукоплескания и заслуживает венки. Если Каролина, явившаяся туда, ничего не зная, не имея никаких талантов, едва умея читать и писать крупно, не выучится по крайней мере ненавидеть — одной из тех ненавистей, что длятся всю жизнь, — красивую дочь своего брата, это будет не по вине ни наставницы, ни ее многочисленных племянниц, ни самого заведения.

Луи уезжает в Египет с Наполеоном, но он еще во время своего пребывания в Париже испытал всякого рода беды, действительные или воображаемые, которые окончательно омрачили его дух. Посланный из Италии Наполеоном, чтобы отвезти Директории весть о мире, он при спуске с горы Сент-Андре в Савойе попал в дорожное происшествие и вывихнул колено. Добравшись кое-как до Парижа, он, вместо того чтобы развлечься и оправиться, ухудшает