Наполеон и его семья. Том I. 1769-1802 - Фредерик Массон
ЛА ПАЖЕРИ-БОНАПАРТ.
Это, быть может, лишь недомыслие, но в иные времена, покрытое славой менее блестящей и менее свежей, что сказали бы об этом? И что сказали бы, если бы знали, что, купив особняк, она повсюду ищет имение для приобретения, готова заплатить за него от трехсот до четырехсот тысяч франков и устроиться там с приличным штатом — лошадьми, экипажами, слугами и открытым столом. Конечно, из Северной армии, из Рейнской армии, как из Итальянской, нет генерала, который не вернулся бы с состоянием; но Наполеон как раз выставлял притязание поступить не как другие, не обогатиться. На Святой Елене, налегая на цифры и уточняя их, он говорил, что по возвращении из итальянской кампании у него не было и трехсот тысяч франков собственных. А тут уже двести тысяч за особняк; сто тысяч числятся на его имя в ломбарде. Вот и триста; и, по его счету, на текущую жизнь у него было бы лишь жалованье: семь тысяч франков в месяц, которые он получал, пока был председателем французской делегации в Раштадте, сорок тысяч франков в год, составляющие его жалованье главнокомандующего. На что же он тогда собирается купить имение вроде Ри или Мальмезона, на что содержит Жозефину, устраивает всю свою семью? Весьма вероятно, что в своих воспоминаниях он ошибся на один ноль; и все же в момент отъезда в Египет он был, говорят, настолько стеснен в деньгах, что принял от Талейрана ссуду в сто тысяч франков. Было ли это средство, которое он употреблял, чтобы скрыть, — что было бы не в его характере, — приобретенное им состояние? Следует ли думать, что, все его употребив, все отдав в руки Жозефу, он не хотел и не мог требовать сумм, в которых нуждался? Неважно: у него было, вероятно, скорее три миллиона, чем триста тысяч франков, но никто об этом не тревожился и не старался разузнать; не было в Париже человека, который не был бы уверен в его личном бескорыстии и не был бы убежден в совершенно иных чувствах у Жозефины, тогда как состояние, которым он владел, было в активных ценностях, а состояние Жозефины, напротив, ничего не приносило; но эти мертвые ценности она выставляла, показывала, носила, заставляла им завидовать: этого было довольно, чтобы спрашивали, откуда она их взяла и как их достала. От нее, вследствие того неблагоразумия, от которого женщины не исправляются, подозрение могло подняться к нему самому, коснуться его, чего было достаточно, чтобы национальное чувство, ищущее непогрешимых честностей, от него отшатнулось.
Хотя политика и могла тут примешаться, в случае Жозефины нет, однако, еще ничего политического; с Жозефом — иначе. Жозеф, облеченный этим двойным характером — посол, которому поручено революционизировать государства государя, при котором он аккредитован, — прибыл в Рим 14 фрюктидора V года (31 августа 1797 года) в сопровождении жены и сестры Каролины. Он остановился близ площади Испании, в гостинице, только что открытой неким господином Пио; и оттуда, не найдя, по-видимому, жилья по своему вкусу ни на Корсо, ни по соседству, в кварталах, где обыкновенно жили послы, он 20 сентября переехал на другой берег Тибра, даже не в палаццо Сальвиати, где сначала думал поселиться, а еще ниже, в Трастевере, в самом предместье, в палаццо Корсини-алла-Лонгара. В этом кризисе, который переживают в тот момент Папское государство и римская знать, неужели действительно нет ни одного другого свободного дворца — или Жозефа привлекло туда какое-то особое удобство мест? Конечно, сады хороши, апартаменты первого и второго этажа имеют величественный вид, но в Риме есть пятьсот более красивых. Поселиться там — все равно что в Париже поселиться в Сен-Жакском предместье. Поэтому все удивляются этому выбору — кварталу отдаленному, нездоровому, неудобному, населенному одним простонародьем, где приемы станут событием, где каждое воскресенье бывают потасовки и поножовщина. Но не без умысла ли устраивается там посольство Республики? Жозеф, исходя без проверки из этого слова «предместье», вообразил ли он, что народ в предместьях расположен в Риме, как он расположен в Париже, к революционным движениям и готов подчиниться побуждению иностранных подстрекателей, или же он получил кое-какие сведения о трастеверинцах; знает ли он, что, как ни горячи они в своих частных распрях, они еще горячее в своей преданности Мадонне и в своей приверженности Папе? Думает ли он тогда, что некие демонстрации, которые он сам произведет или поощрит, вызовут против его дворца какое-нибудь оскорбление, которое оправдает вмешательство Итальянской армии и, согласно инструкциям Директории, оккупацию Рима? Никакое иное объяснение невозможно, если только не приписать этот странный выбор полному неведению мест, нравов, жизненных потребностей и общественных привычек.
Вначале все идет не только с полной корректностью со стороны папского правительства, но с учтивостью, которая, если она и внушена страхом, облекается по крайней мере в отношении посла в формы высокой вежливости, личной предупредительности, способные польстить его самолюбию. Допущенный к частной аудиенции Папы и признанный им в своем качестве на второй день после прибытия (16 фрюктидора — 2 сентября), хотя он еще не получил из Парижа своих верительных грамот, Жозеф видит свои конюшни, наперебой пополняемые Его Святейшеством, который присылает ему шесть прекрасных лошадей, государственным секретарем, который предлагает ему двух, и князем Киджи, который дарит ему четырех. 28 сентября (7 вандемьера VI года) он допущен к торжественной аудиенции и едет туда полным поездом, слуги в национальных ливреях, с большими трехцветными плюмажами на шляпах. Вечером во дворце Корсини, пышно освещенном снаружи и внутри, украшенном на обоих порталах гербом Республики, охраняемом в знак почести гражданской гвардией и папской кавалерией, — обычный прием, представление новому послу дипломатического корпуса, Священной коллегии, прелатуры и римской