Наполеон и его семья. Том I. 1769-1802 - Фредерик Массон

Океана, таинственной области синих вод, которых никогда не тревожат волнения атмосферы; в этих глубинах, где человек, поглощенный единственно нуждой своих телесных потребностей, не имеет досуга ни сосредоточиться, ни мыслить; куда обыкновенно лишь спустя века проникает смутное и обезображенное понятие о свершившихся событиях; там, так далеко от поверхности, что политики не знают, что там что-то есть, а парламентарии это отрицают, — образуется вихрь, волнуется, сгущается, крутится, катится в движении, которое час от часу ускоряется и уточняется. От деревни к деревне, от фермы к ферме, от хижины к хижине передают слова на животных и первобытных языках, повторяют одно имя, обнимаются, как будто прибыл вестник благой вести: Родился Человек Народа, человек, в котором Народ воплощается и который будет плотью от плоти его и духом от духа его… И вихрь ширится, растет, становится все живее в своем страстном вращении до того дня, когда найдет себе выход, вырвется, возьмет свой путь и, идущий с самого низа, из глубин, пересечет, увлекая их за собой, наложенные друг на друга слои и породит одно из тех неодолимых течений, которые не запрудить никакой человеческой силе, которые кажутся приведением в действие силы природы, которые заставили бы поверить в таинственное провидение и которые в нужный день, в назначенный час, без толчка, без боя, без борьбы, неодолимым напором миллионов капель, образующих океан, миллионов людей, образующих народ, возносят героя на вершины, где нация ждет бога.

Но если это движения, которых ничто не остановит, то ничто и не ускорит их; они ускользают от обычных происков политиканов; если их хотят подтолкнуть, они выкидывают; если их хотят направлять, они отклоняются. Достаточно пустяка, чтобы вихрь рассеялся или без видимой причины улегся. Им повелевают высшие и неведомые законы, и он им повинуется. Его надо ждать, и он, особенно вначале, до такой степени чувствителен к впечатлениям и восприимчив к ним, что при малейшем подозрении известного рода ускользает.

Как Бонапарт, вернувшись в Париж, сможет, не роняя себя, вынести соприкосновение с правителями без личной славы и без коллективной почтенности? Как устоит он перед попытками партий, которые постараются его захватить? Как, не ставя препятствий революции, которой желает вся нация, не торопя событий, которые, чтобы принести свои последствия, должны в некотором роде произойти сами собой, удержится он таким, каков он есть и должен быть: человеком Нации, перед лицом всех честолюбий, поднявшихся, чтобы сделать его либо человеком Реакции, либо человеком Правительства? Как будет он настолько вне всего, что будет делаться, чтобы от деяний одних или других на него не пало какое-нибудь пятно? Как не увязнет он или по крайней мере не испачкается в той грязи, по которой ему придется идти? Какое, наконец, поведение заставит он принять тем, кто связан с ним кровью или свойством, кто слывет отражением его мысли и может его скомпрометировать без его даже ведома?

Вот задачи, которые ставятся: как он их решает?

Он выехал из Милана 27 брюмера VI года (17 ноября 1797 года); проехал Турин, быстро пересек Савойю и Швейцарию, остановился на шесть дней в Раштадте, оттуда поехал прямо в Париж, куда прибыл 15 фримера (5 декабря) в пять часов вечера. Из семьи при нем лишь Жером, приехавший прямо из Милана с некоторыми адъютантами, для которого в первые же дни зарезервировано место (27 фримера — 17 декабря) в недавно открытом коллеже Жюйи и который тотчас туда водворен: «Я даже не видел Наполеоне до отъезда, — пишет Жером, — ибо я убежден, что он позволил бы мне дождаться приезда его жены, ведь она прибыла через четыре или пять дней».

Это не совсем точно: Жозефина прибывает в Париж лишь 13 нивоза (2 января 1798 года). Она в дороге прогуливала уроки: далекая от того, чтобы торопиться, как она повторяла в письмах, вновь увидеть дочь и вырваться из скучной Италии, она потратила на путешествие два с половиной месяца и, составив было проект посетить Рим, поехала через Турин, где французский министр, пригласивший ее на обед, заметил заботы, которые она уделяла некоей шкатулке; она перевалила Мон-Сени в ужасную погоду, остановилась на несколько дней в Лионе, где принимала балы в свою честь, и в других городах, так что теряют терпение ее ждать. День за днем Талейран, министр внешних сношений, откладывает праздник, который намерен дать в честь Бонапарта и на котором тот хочет, чтобы присутствовала его жена, а бедная Гортензия, думавшая, что мать вернулась одновременно с отчимом, грустно возвращается в пансион.

Наполеон в течение этого месяца почти не показывается: он сделал Директорам и министрам обязательные визиты, появился на несколько мгновений во Французском театре на представлении «Горация Коклеса», но упорно отказывается от всякого повода принимать рукоплескания публики, сидит дома, ни во что не вмешивается и, без аффектации, но обдуманно, остается вне официального мира.

На другой день после приезда Жозефины приходится ему выйти из своего уединения, чтобы отправиться на праздник Талейрана; он это обещал: отель Галифе убран уже две недели; уже две недели четыреста пятьдесят аршин искусственных цветов качаются на окнах, и уже в четвертый раз расставляют для украшения салонов девятьсот тридцать футов деревьев и кустарников. В половине одиннадцатого он появляется: он в штатском; госпожа Бонапарт — в греческой тунике, причесанная под камеи. Тотчас толпа теснится вокруг него: одна молодая девушка подходит почти вплотную и кричит матери: «Мама, это человек!» Окс, швейцарский посланник, видит даму, которая, кажется, выказывает меньше поспешности, подходит к ней и говорит с большим жаром: «Сударыня, вот он! это он!» Он говорит с Жозефиной. Несколько смущенный этим восторгом, генерал, чтобы придать себе уверенность, берет под руку Арно и прохаживается по салонам; но напрасно он, делая вид, что поглощен разговором, старается избегать докучных и уклоняться от представлений — госпожа де Сталь, окликнув Арно, требует, чтобы он ее назвал, и тотчас подвергает Наполеона тому знаменитому допросу, где он и она, кажется, обмениваются первыми выстрелами дуэли, которой суждено продлиться двадцать лет. И здесь тоже — не есть ли это сознательно принятое Наполеоном решение провозгласить перед лицом женщины, которая, безусловно, лучше всех воплощает страсть к шуму, рекламе и известности, необходимость домашней любви, которая, как и положено, влечет за собой ненависть к толпе и вкус к уединению.