Наполеон и его семья. Том I. 1769-1802 - Фредерик Массон
Жозефина делает всем хозяйкой с той непринужденностью, тем тактом, той грацией, которые так нравятся генералу и которым он завидует. Она занимается всеми так, что каждый думает, будто именно о нем она заботится особо. У нее есть предупредительности, которые должны были бы пленить даже самых непокорных и которые разбиваются о ледяную стену, воздвигаемую свекровью. Однако ее нельзя упрекнуть в том, что она просила у Наполеона милостей для своих. До сих пор она не только не обременяла ими дом, но даже не вызвала дочь, чтобы та составила ей компанию. Если ее сын Эжен и приехал, то по вызову генерала, и если он носит белую с красным повязку адъютанта на своем подпоручичьем мундире, это может быть особой милостью, но не из тех, которым завидуют. Тщетно она старается ради примирения Элизы, ради того, чтобы облегчить каждому то, чего он желает, и добыть ему это, — приходится ей отказаться от мысли развеселить корсиканскую семью, слить ее со своим обществом, получить от нее что-либо, кроме притворных любезностей, шипящих слов и, при случае, самого отточенного удара стилетом, какой только можно нанести по сю и по ту сторону гор.
Госпожа Бонапарт, со своим строгим обликом античной матроны, резкими и тонкими чертами, светлой кожей, к которой при малейшем волнении снопом приливает кровь, медлительными движениями, которые в салоне замедляет робость, происходящая от непривычки, с бесконечной — и сколь законной! — гордостью, которую она прячет под вынужденным молчанием, хранимым ее невежеством, с высоты пьедестала, созданного ей двенадцатью беременностями, высокомерно смотрит на эту бесплодную невестку, в которой ее все оскорбляет — грация, туалет, манеры, друзья, даже собаки.
С меньшей непреклонностью, потому что у нее меньше прав на Наполеона, больше желаний, которые нужно высказать, больше честолюбий, которые нужно удовлетворить, и, вследствие ее замужества, неполноценность, которая еще долго будет ее угнетать, Элиза держится такого же образа действий с невесткой и остается настороже. Жозеф, еще более осторожный, еще более осмотрительный и уже более дипломатичный, тщательно избегает затевать какую-либо борьбу, ибо чувствует, что в этот момент не оказался бы сильнее, и даже строит Жозефине приветливые мины; но со времени парижской поездки он копит оружие, собирает обиды, составляет с помощью всех своих, кто поочередно живет при главной квартире, то грозное досье, из которого в нужный час выйдет обвинительный акт против неверной супруги. Его жена Жюли, скромно и смиренно, занимается устройством своих родственников и, оставаясь по-прежнему любимицей свекрови, не ввязывается в борьбу, которая могла бы лишь повредить добру, которое она хочет сделать своей семье. Луи появляется мало: он болен и меланхоличен и проводит время за чтением или в долгих задушевных беседах с Кювилье, помощником начальника топографического кабинета генерала, своим единственным нынешним другом. Маленькая ватага — Каролина, Жером, Эжен — охотно веселилась бы, будь у нее на то позволение; но его нет. В этой среде, где всякая непринужденность невозможна и где скука обязательна, одна Полетта приносит радость глаз и радость духа: болтает без умолку, смеется ни с того ни с сего, передразнивает дипломатов и генералов, показывает язык невестке, когда та не смотрит; за столом толкает коленом соседа, когда тот недостаточно внимателен к ее шалостям, и время от времени навлекает на себя те ужасные взгляды, которыми ее брат укрощает своих дикарей; но она об этом мало заботится; минуту спустя все начинается снова, и власть главнокомандующего Итальянской армией разбивается так о ветреность маленькой девочки.
Дело в том, что под этим ужасным взглядом Полетта ищет и находит улыбку: она знает, что, если снаружи он изображает злого, внутри Наполеоне забавляется ее гримасками, ее ужимками, ее глупостями; что она кажется ему столь хорошенькой в своих шалостях, что ему приятно даже видеть, как она делает то, что не нравится, и что, не будь той серьезности, которую налагают на двадцатисемилетнего завоевателя и самый его возраст, и величие его задачи, и бесцеремонность окружающих его солдат, он в иные дни сам забавлялся бы такими же играми и, чтобы принять в них участие, вновь обрел бы звонкий и громкий блеск своего пятнадцатилетнего смеха.
Наконец Леклерк приезжает из Парижа, и тотчас, 26 прериаля (14 июня), совершается гражданский брак у главного ординатора армии; в тот же день брачное благословение дано в молельне Святого Франциска в Момбелло Жозефом-Марией Бриоски, кюре Бовизио, в присутствии Жозефа Феша и Никола Леклерка. Эту религиозную церемонию пожелал и устроил сам Наполеон, который для этой цели, чтобы избежать в то же время пересудов в армии, испросил у архиепископа Миланского освобождение от оглашений и разрешение совершить брак при закрытых дверях в частной молельне.
Тем же разом он велит благословить Церковью союз, заключенный полтора месяца назад между Баччоки и Элизой; что до него самого, он ни на миг не помышляет освятить религией гражданскую связь, заключенную им с госпожой де Богарне: она об этом не помышляет или не просит тогда. Это уже вышло из нравов: вот госпожа Бонапарт и Элиза, которым и в голову не пришло, что это можно сделать в Марселе; вот госпожа де Богарне, у которой в Момбелло — хотя в этот момент она имеет всю власть над мужем — не является мысль, что это может пригодиться, и она упускает случай.
Два дня спустя после свадеб у Карло-Бонифацио Рейны, нотариуса в Милане, составляются договоры (scritture di dote): Элиза-Марианна (впервые в публичном акте утверждается имя Элиза) получает от трех своих братьев, Жозефа, Наполеона и Луи, капитал в 35 000 турских ливров, которые Баччоки объявляет полученными; сверх того — земли, находящиеся в Кампо дель Оро близ Аяччо, известные под именем Торре Веккиа, виноградник, называемый дель Витулло, и другой, называемый