Наполеон и его семья. Том I. 1769-1802 - Фредерик Массон
Наполеон, по-видимому, имеет тем больше заслуги в том, что извиняет, прикрывает и прощает отступления в поведении Люсьена, что, хотя он и приписывает ему недюжинный ум, лишь сбитый с пути, хотя и воображает, что когда-нибудь приобретет над ним решающее влияние и заставит его тоже служить замыслам, еще смутным и все же несомненным, которые он носит в уме, он не испытывает к нему той нежной привязанности, какую может создать общее детство, не чувствует действительной симпатии к его личности и характеру. Все в Люсьене оскорбляет те понятия о порядке, дисциплине, подчинении, которые теперь составляют основу его натуры. Его инстинкт господства предупреждает его, что этот человек не покорится. Он, наконец, не был бы самим собой, если бы в глубине души не считал военное звание первым из званий, и разве этого недостаточно, чтобы вырыть пропасть между Люсьеном и им, если Люсьен питает к этому званию отвращение, беспрестанно провозглашает его низость и при всяком случае утверждает превосходство над солдатом оратора, политика, штатского!
Напротив, Наполеон, как ему кажется, находит в своем младшем брате Луи все качества и добродетели, которые желает видеть в человеке. С начала своей первой кампании он держал его при себе и, как и другим офицерам своего штаба, не жалел для него опасных поручений. Быстро стареешь, служа ему адъютантом, и, как ни молод ты, на таком месте ты ближе к могиле, чем многие старики. Луи, впрочем, бережет себя не больше, чем брат: при переправе через По он среди первых, с Ланном, и с Доммартеном, на проломе в Пиццигеттоне; в Павии отмечают его хладнокровие, и когда из Брешии, накануне битвы при Кастильоне, Наполеон посылает его в Париж доложить Директории об опасности, в которой находилась армия, и о средстве, которым он ее отвел, никто не удивляется, что выбран Луи, тогда как назавтра не стесняются злословить о гонце, везущем трофеи Кастильоне.
Наполеон пишет Карно: «Рекомендую вам того из моих братьев, который состоит моим адъютантом и которого я отправил к вам накануне битвы при Лонато; этот храбрый молодой человек заслужит все то внимание, которое вы соблаговолите ему оказать». Это приносит Луи, кроме самого лестного приема, чин капитана (не в артиллерии, где его не могут зачислить в штат, но при 5-м гусарском полку) и прекрасную пару пистолетов Версальской мануфактуры.
Луи задерживается в Париже: он влюблен и, кажется, любим, — но кто же эта Эгле, к которой он обращает свои стихи, и из-за нее ли он остался без гроша и скоро будет вынужден продать лошадей и рассчитать слугу? Впрочем, это, кажется, платонично:
«Лишь для Невинности есть время,
Вся жизнь — для Любви!»
но ничто так не двигает невинных, как ложные невинности!
Он возвращается в брюмере V года (октябрь 1796), вовремя, чтобы участвовать в битвах при Бренте, Кальдиеро и Арколе. На второй день Арколе главнокомандующий посылает его с важным приказом к генералу Роберу, который находится во главе стрелков; единственный путь к нему — дамба, постоянно обстреливаемая австрийцами, и Луи, один, верхом, не пропускает ни одного ружейного выстрела. Он все же добирается, с величайшим спокойствием объясняет свое дело генералу, который убит несколько мгновений спустя, и возвращается той же дорогой. Подъехав к брату, тот сделал движение удивления и радости: «Я считал вас убитым», — сказал он ему.
Больше ничего — и это в самом деле все, что он может выказать. Этому существу, которое он любит как свое дитя, Наполеон не может показать ничего, что, несмотря на краткость жеста и лаконичность фразы, имело бы больше красноречия. Вот чего стоит жизнь; по крайней мере вот все, во что, по его мнению, командующий армией должен ее ценить, когда сам готов потерять ее в любой миг и находится среди солдат, от которых ждет и требует той же жертвы. Человек, приучивший свое сердце, свой мозг, самую плоть свою к мысли о мгновенно принятой смерти, и даже не к ожиданию этой смерти, а к ее обдуманному и непрестанному исканию; тот, кто всегда, во всякий час, не ища и не принимая помощи в обещаниях загробного, готов принять смерть, чтобы исполнить то, что считает своим долгом, — такой человек поднялся на последнюю ступень, какой могут достичь существа мыслящие и чувствующие. Он выше выдуманных богов. Но мало того, чтобы он имел это предвидение смерти для себя и приучил к нему свой дух, нужно, чтобы он распространил его на все, что ему всего ближе, на все, что он больше любит, так, чтобы удар, поражающий самое дорогое ему существо, не застиг его врасплох и не тронул его настолько, чтобы отвлечь от его цели и хоть на миг прервать полную игру его способностей. Эту бесстрастную видимость Наполеон сохраняет чаще всего и вне войны. Дело в том, что его жизнь — битва, в которой он рассчитал, что будут убитые — он сам или другие. В походе не из-за одного павшего человека, полка, дивизии он откажется от победы. Зачем поступать иначе оттого, что убивает болезнь, а не пуля? Просто нужно найти другую комбинацию, вот и все. Потом человек, каким является Наполеон, поплачет, если будет время.
До конца первой кампании V года Луи выказывал крепкое сложение: приятный товарищ и добрый малый, довольно веселый и бодрый, так что его приводили в пример за игрой и за столом, он требовал своей доли в развлечениях штаба; но то ли в Милане он искал удовольствий, дорого оплаченных страшной болезнью, и лечился от нее со всей возможной небрежностью, так что здоровье его было подорвано; то ли он носил в себе зачаток ревматической подагры, который должен был в короткий срок преобразить его физический темперамент и нравственный характер, — он заболел в Форли 16 плювиоза (4 февраля 1797 года), в начале кампании против папских войск, и был вынужден вернуться лечиться в Болонью, затем в Милан, не имея возможности следовать за