Наполеон и его семья. Том I. 1769-1802 - Фредерик Массон

с гравированным штампом Итальянской армии и пишет госпоже Тальен: «Беру на себя смелость, моя обожаемая сестра, напомнить о себе; прежде чем решиться вам написать, я сказал себе: отсутствующие обыкновенно докучны, но эта мимолетная мысль уступила чувству, более утешительному для меня… Что поделаешь? Я часто вспоминаю, что вы дали мне драгоценное звание брата, и это воспоминание придает мне уверенность, быть может, плохо обоснованную… Как бы то ни было, позвольте мне занять один из ваших мигов: lagneran le grazie e gl'amorini; но грациям и амурам стоит лишь надуться, их надутость непременно кончится, а дружба, которую я вам посвятил, вполне заслуживает чего-то». Таково предисловие, но письмо написано для того ли, чтобы дать Реаттю неопределенную пятистрочную рекомендацию, или чтобы позволить после приветствия «ваш преданный брат и согражданин» эти два постскриптума:

«P.-S. Я скоро уезжаю на Корсику; если у вас будут для меня поручения, у вас есть мой адрес, я с готовностью приму все, что придет от вас.

Л. Б.

Не могу кончить, не сказав вам, как я завидую судьбе моего друга, который скоро будет наслаждаться вашим присутствием.

Л. Б.»

Приглашение прямое. Надо полагать, оно было еще яснее сформулировано в письме, написанном в тот же день Баррасу, тоже под предлогом Реаттю; но чтобы Баррас вошел в мысль подстроить каверзу Наполеону, нужно было бы, чтобы Люсьен мог служить его замыслам или его удовольствиям. А Баррас принимал его, как и госпожа Тальен, лишь ради его брата и мало заботится о том, будет ли Люсьен на Корсике или в другом месте. Люсьен, устав ждать в своей квартире на площади Монтион (которую он называет Монтийон) ответов, которые не приходят, решается наконец уехать (плювиоз, февраль 1797 года). В следующем месяце он уже в Аяччо, на своей комиссарской должности (письмо от 25 вантоза, 15 марта); но едва проводит там несколько недель, как вот он, во флореале (конец апреля), неизвестно в каком качестве и под каким предлогом, на борту «Платона», стоящего у острова Поркероль, в семи лье от Иера. В Иере узнают о его прибытии, и, так как город готовится отметить патриотическим праздником победы Итальянской армии, офицеры гарнизона отправляются к юному воину, чтобы пригласить его принять в нем участие. Люсьен оказывается в чрезвычайно затруднительном положении: Наполеон не может не узнать, что он в очередной раз покинул свой пост без разрешения, но если он вдобавок узнает, что тот в его отсутствие принимает почести и председательствует на банкетах, ссора может стать серьезной. Люсьен отклоняет приглашение. «В республике, — пишет он, — слава лична; она венчает лаврами защитника отечества, не распространяясь на его семью… Если бы я принял эти почести, которые вы и ваши товарищи мне готовите, я посягнул бы на этот священный принцип, основу демократии. Я поступил бы, впрочем, вопреки положительным намерениям моего брата, который не хочет иных праздников, кроме лавров, сорванных на поле битвы… Примите, прошу вас, и передайте вашим доверителям мою благодарность от имени моего брата и от моего собственного и присоедините к вашим тостам наш неизменный тост — тост благородных сынов Свободы: Да здравствует Республика!»

Это недурной выход, и республиканские добродетели приходят здесь весьма кстати. Люсьен применяет их меньше, когда с кавалерским видом пишет генералу Бертье, начальнику штаба Итальянской армии, рекомендуя ему разных офицеров, которых знал на Корсике; но, какой бы тон он ни брал на людях, он вынужден признаваться себе, что его размолвка с братом закрывает ему пути, которые он видит открывающимися настежь перед Жозефом и Луи; что, пока он не помирится с ним, он погибнет от скуки в Аяччо и будет иметь там лишь посредственное место, едва достаточное, чтобы кормить его и его семью. Однако, хотя его мать и братья, без сомнения, уже подготовили Наполеона к прощению, он не хочет или не смеет сам сделать шаг, который после стольких тщетных обещаний рискует быть отвергнутым, и для этого использует свою жену. 14 термидора (1 августа) Катрин пишет Наполеону: «Позвольте мне называть вас именем брата. Мой первый ребенок родился в пору, когда вы были разгневаны на нас. Я очень желаю, чтобы она скоро могла вас приласкать и вознаградить вас за огорчения, которые причинил вам мой брак.

Мой второй ребенок не появился на свет. Бежав из Парижа по вашему приказу, я выкинула в Германии.

Через месяц я надеюсь подарить вам племянника: счастливая беременность и многие иные обстоятельства заставляют меня надеяться, что это будет мальчик. Обещаю вам сделать из него военного, но желаю, чтобы он носил ваше имя и чтобы вы были его крестным. Надеюсь, вы не откажете вашей сестре.

Прошу вас прислать вашу доверенность Баччоки или кому вам будет угодно. Крестной будет мама. Жду эту доверенность с нетерпением.

Оттого, что мы бедны, вы не станете нами пренебрегать, ибо, в конце концов, вы наш брат, мои дети — ваши единственные племянники, и мы любим вас больше, чем богатство. Пусть бы я смогла однажды доказать вам всю нежность, которую к вам питаю.

Ваша нежно любящая сестра

КРИСТИНА БОНАПАРТ.

P.-S. Прошу вас не забыть меня перед вашей супругой, с которой я очень желала бы познакомиться. В Париже мне говорили, что я очень на нее похожа. Если вы помните мое лицо, вы можете об этом судить».

Этот шаг, согласованный со всеми членами семьи, без сомнения, решающий, ибо, если нельзя утверждать, что Наполеон согласился быть крестным сына, родившегося у Люсьена и умершего в том же году, есть верный знак, что он вернул брату свою милость, в том, что несколько месяцев спустя Люсьен был произведен в чин комиссара-ординатора с резиденцией в Бастии — чин, который по закону от 28 нивоза III года давал его обладателю почти бесконтрольную власть и полную независимость в военном округе, обеспечивал ему, с приравнением к чину командира эскадрона, восемь тысяч франков жалованья, тысячу восемьсот франков канцелярских расходов, тысячу двести франков квартирных и пайки на трех лошадей. Более того,