Наполеон и его семья. Том I. 1769-1802 - Фредерик Массон
Дела были на этой точке, когда Наполеон, направляясь в Итальянскую армию, проезжал через Марсель (2 жерминаля — 22 марта). Он видит там Фрерона, который, несмотря на истечение своих полномочий, продолжает играть в диктатора; который благодаря вступлению в Директорию его прежнего сообщника Барраса стоит выше всех законов и который, если ждет, что его отзовут с Юга, имеет положительные обещания быть назначенным комиссаром Директории при одной из армий — быть может, Итальянской. Почему бы и нет? Его соперники — прежние коллеги, прошедшие почти тот же путь, потерпевшие сходные неудачи; он, как и они, исключен из новых Советов и, будучи скомпрометирован более их всех, имеет больше их право на возмещение. А какое возмещение великолепнее, чем армейское комиссарство — право грабить одновременно эту армию и ее завоевания?
Воспоминание о представителях в миссиях слишком свежо, чтобы не задаваться вопросом, не будет ли у этих комиссаров Директории чего-то от их власти. С этой точки зрения Фрерона следует щадить, даже если бы Наполеон не имел перед ним особых обязательств, требующих, чтобы он делал ему по крайней мере хорошую мину. Поэтому он почти обнадеживает его и доходит до того, что обещает ему письмо для Жозефины, в котором объявит о браке, чтобы она не слишком удивилась внезапному появлению Полетты, когда Фрерон ей ее представит.
Только — случайность ли это? — едва Наполеон проехал, как госпожа Бонапарт откладывает проект. «Твоя мать, — пишет на другой же день Фрерон своему будущему шурину, — ставит легкое препятствие моему нетерпению. Я держусь мысли жениться в Марселе через четыре-пять дней. Все уже устроено для этого… Заклинаю тебя, напиши твоей матери, чтобы устранить всякое затруднение; скажи ей, чтобы она предоставила мне полнейшую свободу в определении срока этого счастливого мгновения. У меня есть полное согласие, есть признание моей юной подруги: зачем откладывать узы, которые образовала самая тонкая любовь? Дорогой Бонапарт, помоги мне одолеть это новое препятствие, я рассчитываю на тебя».
И хорошо сделала госпожа Бонапарт: четырьмя днями ранее, 30 вантоза (20 марта), в Париже разразилась гроза, которую Фрерон своими действиями, своими глупостями, невероятным злоупотреблением диктатурой, которую он упорно сохраняет вопреки всем законам, как будто нарочно подготовил против самого себя. Журдан (от Буш-дю-Рона) донес Совету пятисот о его анархических действиях; его энергично поддержал Инар, и Директория, уступая движению, которое она предвидит грозным, строжайшим письмом предписала гражданину Пелисье, комиссару исполнительной власти при администрации департамента Буш-дю-Рон, вновь уведомить гражданина Фрерона о ее постановлении от 7 плювиоза, если этот бывший комиссар действительно позволил себе ему не подчиниться и если он продолжает миссию, полномочия на которую, полученные им от Конвента, истекли со времени уведомления, сделанного ему 21 плювиоза. Курьер с этой новостью прибывает в Марсель 8 жерминаля (28 марта) — в тот самый день, который Фрерон назначил для своей свадьбы. Фрерон, взбешенный, мчится в Париж: он отвечает обвинителям «Исторической запиской о роялистской реакции и резне на Юге». В ней он нападает — и с какой яростью! — на Инара, Кадруа, Дюран-Майяна, Руйе, Шамбона — всех представителей, бывших в миссии на Юге после 9 термидора. Тактика неосторожная: жирондисты, в силе вернувшиеся в Советы, поддерживаемые общественным мнением, уже не пугаются декламаций, лишенных того сопровождения, которое придавали им 31 мая Анрио, его канониры и Парижская коммуна. Каждый из них — и такими же чернилами — отвечает Фрерону, «этому человеку, который молодым еще достиг бессмертия преступления». Они ворошат всю грязь его прошлого, бросают ее ему в лицо, и, раздавленный, Фрерон рушится. Его покровители, которые, как Баррас, были его сообщниками, чувствуют, что, защищая его, погибнут сами, не спася его, и бросают его, сваливая на него все свои преступления. Тщетно он заставляет своих подручных, Жюлиана и Мешена, опубликовать апологию своей миссии; никто не принимает ее в расчет. Он сожжен; с ним покончено как с политиком — настолько, что год спустя, в V году, когда благодаря Жанне-Дервьё, племяннику Дантона, комиссару исполнительной власти в Гвиане, он на несколько дней окажется обладателем чего-то вроде депутатского мандата, его избрание будет аннулировано без прений, без дебатов, единогласно, и никто не осмелится выступить в его защиту — даже он сам.
Наполеон, выиграв таким образом четыре-пять дней и спасши Полетту от пропасти, полагает, что отныне достаточно будет одного слова, чтобы Фрерон понял, и что это слово, сказанное третьим лицом, избавит всех от серьезных неприятностей и досадных объяснений. Он пишет Жозефине 21 флореаля (13 мая): «Прошу тебя, друг мой, дать знать Фрерону, что моя семья не намерена, чтобы он женился на моей сестре, и что я решил принять любые меры, чтобы этому помешать»; на другой день Жозефу: «Прошу тебя уладить дело Полетты; мое намерение — чтобы Фрерон на ней не женился; скажи ему это и вели ему это сказать».
Ему это говорят; но он не такой человек, чтобы бросить так, по простому совету, единственную карту, оставшуюся у него в игре, — и какую карту! Полетта, у которой голова вскружилась, которая в собственной семье находит хвалителей Фрерона и пособников, поддерживающих их переписку, считает делом чести сопротивляться. Она получила от Фрерона его портрет, волосы; сама заказывает свой портрет для него; продолжает ему писать и получать его письма: препятствие, которое она видит своему браку, — это не политика и не опала, в которую впал Фрерон, а все та же девица Массон; более того, по чувству, которое нельзя не счесть милым и особенным, хотя оно, без сомнения, свидетельствует о некоторой скороспелости, она, вместо того чтобы упрекать любовницу своего возлюбленного, ставит себя на ее место и жалеет