Наполеон и его семья. Том I. 1769-1802 - Фредерик Массон
Фрерон был в IV году одним из самых заметных лиц официальной Франции; он был ее точным отображением, и если в Париже по этой самой причине ему недоставало престижа, то в провинциальной поездке он находил публику более доверчивую, менее пресыщенную, на которую еще действовали все его эффекты; без таланта журналиста, без блеска оратора, без ценности как политик, без мужества как солдат, но способный поочередно, без особой слабости, надевать каждую из этих личин, он в иные дни Революции оказывался в важной, почти решающей роли, но в роли, где он давал выражение страстям, которых не испытывал. Сын журналиста-роялиста и католика, противника Вольтера, крестник короля Станислава, протеже принцесс Франции, он с первых же дней, чтобы добиться успеха и поднять продажу основываемых им газет, записался в самые яростные, но успех не пришел, как он надеялся, и он остался дублером одновременно и Марата — когда «Друг народа» переполнялся доносами, излишек выливался в «Оратора народа», газету Фрерона, его соратника, — и Камиля Демулена, которому он обязался поставлять для каждого номера «Революций Франции и Брабанта» полтора печатных листа из трех: но у него не было ни исступлений Марата, ни ума Камиля, и в «Революциях» это заметно.
Скомпрометированный в деле на Марсовом поле, он нырнул и вынырнул лишь 10 августа; он был в повстанческой Коммуне и, как говорят — хотя он это отрицает, — участвовал в сентябрьской резне. Избранный в Конвент, он там говорил мало или вовсе не говорил, голосовал за смерть на процессе Людовика XVI, высказался за изгнание жирондистов; затем тотчас был отправлен с миссией на юг, где, сообща с Баррасом, осуществлял грозную диктатуру, тиран Марселя — Безымянного — и проскриптор Тулона — Порта-Горы. Тогда он и узнал Бонапартов, Жозефа и Наполеона.
Отозванный, угрожаемый вплотную Робеспьером, как и другие комиссары, он был среди самых громких, как только в поднявшейся буре Конвента увидел, что Максимилиан слабеет; он потребовал ареста Сен-Жюста, Леба и Кутона и стал зазывалой термидорианцев, Маратом золотой молодежи: шайка Фрерона. Чтобы ей угодить, в воскрешенном «Ораторе народа» он занял позицию, прямо противоположную своим прежним мнениям. Поскольку ко всему этому он не присоединял того рода таланта и особенно того рода ума, которые снискали оправдания куда худшим преступникам, он был обесславлен, но не грозен — так что в конце III года не смог добиться от Конвента избрания в число двух третей, предназначенных увековечить его в новых собраниях. Он добился, однако, от умиравшего Комитета общественного спасения миссии для подавления в южных департаментах роялистской реакции, которую сам же более других и развязал. Он прибыл в Марсель, тем более напуская на себя важность, чем более шаткой чувствовал свою судьбу. В Париже он вновь встретил Наполеона и оказал ему добрые услуги; он видел его в деле 13 вандемьера, предчувствовал, что тот пойдет далеко и поднимется высоко. Чтобы ему угодить, он не колеблясь взял с собой Люсьена. Люсьен, вполне естественно, ввел его в материнский дом, куда тот, впрочем, по-видимому, уже имел доступ и куда, несомненно, был рекомендован.
Это был тогда человек за сорок, ничем не привлекательный ни лицом, ни осанкой: покатый лоб, крупный, вынюхивающий нос, глаза навыкате, рот с тонкими губами; в общем облике, несмотря на различие черт, некоторое сходство с Робеспьером-союзником, его прежним товарищем по коллежу Людовика Великого; тщательно напудренные волосы, изысканный туалет — ничего в облике от моралиста: дело в том, что он был революционером, как и реакционером, по-литераторски, чтобы продавать свою стряпню как можно лучше, ибо потребности у него всегда были большие. Он любил женщин, театральных девиц: уже пять лет был любовником некоей девицы Массон, актрисы Итальянского театра, от которой имел двоих детей и ждал третьего. Все считали его женатым на ней, но только считали, и не таковы были глупости общественного мнения, чтобы остановить такого человека в замысле, который один мог обеспечить его спасение.
А Полетте шестнадцать лет: она красива, она хорошенькая, она редкостна; она красота и грация вместе. В ее теле нет ни одной линии, которую можно было бы пожелать иной; у нее члены, чей слепок сто лет спустя после ее смерти еще доставляет ей любовников. Она кокетлива, как в раннем детстве, но к этому первобытному кокетству она присоединяет более утонченное: она уже не хочет любоваться собой в одиночестве, она хочет, чтобы кто-то видел, как она хороша, говорил ей об этом и воздавал ее красоте тот культ, который она сама воздает ей как обожание. Впрочем, удивительное невежество: никакой культуры ума; она, говорят, не умеет ни читать, ни писать. Это, без сомнения, преувеличено, но не все ли равно? Существо любви, существо, созданное и сотворенное, чтобы внушать любовь, каким является Полетта, всегда знает больше, чем все мужчины, которым она внушает желания, которые собирают ее почести и выпрашивают ее милости. Наука, которую она приобрела бы, лишь обезобразила бы ее, и достаточно того, что она такова, какова есть, чтобы она воплощала совершенство своего типа и, по-видимому, совершенство своего пола.
Эти два существа оказываются лицом к лицу. Даже если бы Фрерон не знал, что есть генерал Бонапарт, главнокомандующий Внутренней армией, предназначенный для Итальянской армии, он, конечно, может влюбиться; но разве нет обязательств, принятых им в другом месте, его возраста, уважения, которым он обязан этому дому, где его принимают? Сомнения, годные для других. Заставить полюбить себя шестнадцатилетнюю девушку, чей темперамент пробуждается, чье кокетство с детства было единственной страстью, — игра для человека, удачливого у женщин, умеющего говорить на всех языках, хорошо воспитанного, с учтивыми манерами, способного сложить букет Хлориде, как и сочинять пламенные послания, являющегося в ореоле всей прелести власти и имеющего сорок лет — возраст, когда становишься либо развратником, либо мудрецом.
Полина не замедлила ответить на эту любовь, в которую хочется верить и