Наполеон и его семья. Том I. 1769-1802 - Фредерик Массон

оно не станет; — и потом, что ж! это новое, неизведанное, приключение. Наполеон — главнокомандующий Внутренней армией; все знают, что ему достанется Итальянская армия: что он там сделает? Это шанс, который стоит испытать, карта, которую стоит разыграть. Жозефина — женщина суеверная, женщина, следующая судьбе, которую ищет в таро, в кофейной гуще, в предсказаниях гадалок. Она женщина увлечения, когда говорят чувства; креолка, она дает себе соскользнуть, отдается усталым и прелестным движением. Впрочем, если и поддаться, можно и взять себя назад: в обществе, где она живет, браки разрывают почти так же легко, как связи; тогда выбираешь среди носимых имен то, что лучше звучит, и тебя принимают ничуть не хуже оттого, что ты украшаешь случайное имя случайным титулом.

Нельзя сказать, что госпожа де Богарне не способна, когда задеты ее интересы и она это осознала, к последовательному плану, к хитростям, к ловкостям, к сложным интригам — даже к двум-трем сразу. Она превосходно изворачивается во лжи и играет слезами как большая артистка; она умеет делать полезными тщеславия, противоположные интересы, враждебные страсти; превосходно собирает сведения, не пренебрегает ни одной подробностью и несет в своем движении к цели одновременно кажущееся простодушие и вид доброй женщины, на которые попадаются самые проницательные, и ту дерзость во лжи, которая в галантности, как и в политике, есть первый из даров. Она умеет даже быть скрытной в такие дни, хотя скромность обыкновенно как раз то качество, которого ей недостает, и по природе она нуждается в поверенных.

Но здесь и в такие минуты — то ли усталость, то ли доверие к некоей судьбе, которая ее влечет, — она не имеет в виду точной цели; ее честолюбие не пробуждено; ее сердце, впрочем, заурядное, не тронуто глубоко: она делает это, как сделала бы что-то другое, или, вернее, потому что ей больше нечего делать.

Говорили — быть может, говорила она сама, — что она выходит за Наполеона в интересах своих детей, чтобы дать им защитника и обеспечить их будущее. Это сказки, сочиняемые задним числом, которые свет слушает из угодливости. Жозефина всегда была и всегда будет слишком женщиной, чтобы иметь досуг быть матерью. Ее дети были для нее предлогами и средствами, когда она могла отвести им роль в своих комедиях и извлечь выгоду из их присутствия. В остальном она стеснялась ими как можно меньше и занималась ими лишь тогда, когда ей нечего было делать. В обмен на показную и поверхностную ласковость, всегда подчиненную ее интересам или удовольствиям, она постоянно получала от своих детей, как дань, ей причитавшуюся, свидетельства нежности одновременно страстной и покровительственной, какую многие дети красивых женщин испытывают к существу слабому, прелестному и вечно виноватому, которое есть их мать и с которым они обращаются немного как со своим ребенком. Это-то единственно, это своего рода обожествление их матери Гортензией и Эженом и создало иллюзию, будто Жозефина была матерью. «Милая мама, — пишет Эжен из своего коллежа, — я был вчера очень удивлен, увидев Тома. Поручаю ему письмо к тебе. Я очень просил бы тебя приехать навестить меня, и ты была бы очень добра, если бы смогла приехать не откладывая. Ты не думаешь, что уже около месяца я тебя не видел. Ты понимаешь, что твой сын в великом нетерпении обнять тебя. Надеюсь, погода тебе не помешает; сейчас хорошая погода. Прошу тебя, привези мне немного сахарного песку и книг». — «Милая мама, — пишет Гортензия из своего пансиона два месяца спустя после свадьбы, — я подумала, что победы генерала — причина твоего промедления с визитом ко мне. Если это так и это лишает меня удовольствия видеть мою милую маленькую маму, я хотела бы, чтобы побед было не слишком часто, ведь тогда я видела бы тебя чуть реже». Есть ли это письмо очень нежной матери или, скорее, очень любимой матери, которой все прощают, которая добивается от своих детей обожания, давая им лишь в редкие промежутки, вместе со зрелищем своей особы, радость поцеловать ее — под подбородком, там, где нет румян.

Для этих детей второй брак — отчаяние, ибо это падение. В первый раз Гортензия видела Наполеона в Люксембургском дворце, у Барраса. Она сидела между матерью и им, и, чтобы говорить с госпожой де Богарне, он все время с такой живостью и настойчивостью наклонялся вперед, что утомлял соседку и вынуждал ее отодвигаться. От этого обеда у нее осталось неприятное воспоминание. Что же было, когда она узнала от своей наставницы, что ее мать вышла замуж за этого маленького, столь суетливого генерала. Гортензия, очень гордая именем своего отца, его славой, его несчастьями, его смертью — ибо, естественно, все, кто ее окружал: тетка, дед, сама мать, умалчивали о его недостатках и превозносили достоинства, — могла ли Гортензия хладнокровно видеть, как ее мать отрекается от этих воспоминаний и бросает имя, которое носила, ради никому не известного? Жозефина, впрочем, так хорошо чувствовала эту неполноценность, что лишь через несколько месяцев решилась сменить имя гражданки Богарне на имя гражданки Бонапарт, и для этого потребовались неоднократные настояния Наполеона.

Эжен разделял тогда чувства сестры тем живее, что он более, чем она, жил при отце, а затем провел время в штабе Гоша, который хранил почтительную память о генерале Богарне; его культ, более просвещенный, укреплялся той своего рода дисциплиной, общей всем солдатам Рейнской армии, которая делала их солидарными со своими прежними начальниками и заставляла проводить невыгодное различие между теми, кто, как они, служил Республике на границах, и теми, кто к военному духу примешивал политику.

Для Наполеона в начале его страсти к Жозефине эти дети не шли в счет: они не существовали. Занятый единственно женщиной, которую любил, находя в ней все качества, делающие женщину желанной, — зрелость чувств и ребячливость ума, — он не думал, не действовал, не существовал (вне ремесла, где его мозг продолжал как бы машинально работать) ни для чего, кроме как добиться ее, а затем обладать ею; но если дети, которые были у Жозефины, были ему безразличны, он все же не испытывал против них ни в какой степени того отталкивающего чувства, которое большинство безумно влюбленных мужчин, вопреки рассудку, испытывает к живым свидетельствам прежней любви или прежнего обладания. Он нисколько не