Наполеон и его семья. Том I. 1769-1802 - Фредерик Массон

причем не вполне ясно, не сам ли он проконсул. Это хорошее возвращение, но Наполеон знает, что миссия Фрерона не из тех, что можно продлевать бесконечно, и хочет для брата чего-то более прочного и доходного: 6 брюмера (28 октября) он добивается от Комитета общественного спасения, чьи полномочия истекают в тот же день, постановления о назначении Люсьена военным комиссаром. Место — в Северной армии, и Люсьен должен выехать без промедления; но искушение познакомиться с Парижем поистине слишком велико. Люсьену едва исполнился двадцать один год; все вкусы, все желания, все честолюбия; аппетиты обостренные и нетронутые, никакого сознания какого бы то ни было долга — особенно служебного, — и он в открытом бунте против всякого обязательства, всякого принуждения, всякой дисциплины. Поэтому, прибыв из Марселя в конце брюмера (20 ноября 1795 года), с дорожными, щедро оплаченными Республикой, Люсьен уезжает в Горкум и Северную армию лишь 20 плювиоза (8 февраля 1796 года). «Я отказался бы от всего, — писал он, — лишь бы не удаляться от общественных трибун».

И какой же это военный комиссар — тот, кто сам хвалится, что занимается своей должностью с меньшим пылом, чем чтением газет и политических брошюр, разглагольствует в штабах армий и то и дело ссорится с якобинцами и роялистами! Наполеону приходится то и дело вмешиваться, возобновлять рекомендации, выхлопатывать Люсьену отпуск или перевод.

Луи подает совсем иные надежды. Уже в брюмере (26 октября) Наполеон добился его назначения лейтенантом 4-го артиллерийского полка, а 22-го (12 ноября) вызвал его к себе адъютантом. Позднее Луи утверждал, правда, что назначение было сделано против его воли: желая быть принятым в артиллерию, он, по его словам, некоторое время отказывался покинуть Шалон, повиновался лишь с трудом и вернулся в Париж только в фримере (декабре). Это настолько неверно, что он, напротив, опередил свое назначение и уже за несколько дней находился в Париже 18 брюмера (9 ноября). В тот момент он вовсе не помышлял оспаривать у брата то, что тот его вызвал: он сопровождал его повсюду; он был его сотрапезником, личным секретарем, доверенным лицом и пользовался, как в Валансе, той отцовской и нежной привязанностью, которую находил в нем.

Для Жерома Наполеон осуществил в конце 1795 года замысел, сложившийся у него еще в августе, — вызвать его в Париж и отдать в пансион. Какой-то генерал (быть может, Ожеро) привозит его из Марселя 9 нивоза (30 декабря), и уже 21-го (4 января 1796 года) Жером в коллеже, где учит латынь, математику, рисование, музыку и прочее — все за счет старшего брата.

Итак, никто не забыт; так Наполеон может написать с полной правдивостью: «Я не могу сделать больше, чем делаю для всех»; так что всякому, кто не знал бы о чрезмерном труде, которому он предается в этот момент и о котором свидетельствует его переписка, продвижение семьи показалось бы его единственной заботой: он вносит в служение своим столько доброй воли, терпения, усердия, что это удивило бы, если бы мы уже не видели его за работой, если бы не знали, что со смерти отца он трудится для них. Теперь им кажется, что он на своем месте лишь для того, чтобы быть им полезным, что это его единственное назначение, что все, что он есть, принадлежит им более, чем ему самому, и что, если освобождается должность, которая им подходит, он их обкрадывает, если не получает ее для них. Прежде всего он должен быть дельцом семьи, как он ее банкир, и именно для этого он главнокомандующий. Каждый выставляет на него вексель, но он акцептует векселя каждого. Он принимает это ремесло просителя и ходатая, едва дело касается своих, спешит их удовлетворить, не отказывается ни от какого шага, добывает места для Феша, для Рамолино, для Арриги, для родственников родственников, никогда не выказывая ни усталости, ни дурного настроения, лишь изредка роняя эту жалобу: «Я не могу сделать больше, чем делаю для всех».

Не будем удивляться такому образу действий Бонапартов: они клан, а Наполеон — человек клана. Он на высоких должностях; неважно, что он там сделает, лишь бы прежде всего удовлетворил клан. Он должен тянуть клан за собой; он должен исполнять указания, принимать приказы того, кто для клана остается главой по праву первородства. В этом его миссия и его долг: обеспечить клану места, чины и должности. Это настолько в корсиканских нравах, настолько в духе Бонапартов, что если одни не испытывают ни малейшего смущения, прося, и, получив, не выказывают, по-видимому, никакой признательности, то другой не удивляется никакому поручению, не выбирает среди тех, что на него возлагают, и исполняет самые трудные с той же простотой, что и самые ребяческие. Есть тут черта характера, которая, конечно, встречается и у континентальных людей, смыслящих в непотизме, но у них она не приобретает этой силы, этой четкости, этой формы строгого обязательства: это уже не семейные узы, какие встречаются во Франции; это нечто, причастное в некотором роде тайному обществу; нечто, что, повторю еще раз, было бы необъяснимо без кланового духа, которым — сегодня, как столетие назад, как десять столетий назад — Корсика волнуема, направляема и управляема.

Поэтому какое изумление и какой гнев у Бонапартов, когда они узнают, что Наполеон женился, что он обвенчался в Париже 19 вантоза (9 марта 1796 года) на Марии-Жозефе-Розе Таше де ла Пажери, вдове виконта де Богарне. Наполеон хорошо понимал, какую бурю вызовет; ибо он не испросил согласия матери, ничего не написал Жозефу, поспешил с отъездом Люсьена в Северную армию, отослал даже Луи в Шатильон, к отцу Мармона, под предлогом доставки снаряжения в Итальянскую армию. Он не захотел ни советов, ни присутствия кого-либо из своих, и, очевидно, потому, что их опасается. Задал ли он сам себе возражения и намерен ли не допускать, чтобы ему их повторяли? Эта женщина роскоши и элегантности, которую он считает женщиной большого света и высшей знати, у которой были любовники, которая жила в самом легкомысленном обществе, которая грезит лишь о туалетах, театрах и выездах, которую он знает старше себя — хотя и не знает ее точного возраста, — у которой двое больших детей, которая тащит за собой целую семью — родителей, свойственников, все из придворных, с Островов или из Парижа, —