Наполеон и его семья. Том I. 1769-1802 - Фредерик Массон

как ей не оказаться не на месте в отчем доме, если этот корсиканский дом когда-нибудь вновь откроется? Это уже не маленькая марсельская девушка, некрасивая, робкая и богатая, которую гнут по своей воле и которая принимает привычки, в сущности не столь далекие от ее собственных, семейную дисциплину, смягчаемую симпатиями свойственников и любовью мужа. Это уже не дочь трактирщика, без образования и без приданого, для которой доступ в такой дом был бы высшей честью и великой радостью; которая долго, если не всегда, сохранит от своего почти тайного брака смиренную неполноценность; которая сумеет вымолить себе прощение за то, что взломала двери, боязливыми заботами и почтительной предупредительностью; чьи родители не будут в тягость, поскольку их не знают и не могут встретить, и которая, скромная, со своими большими, мягко умоляющими светлыми глазами, будет стараться остаться незамеченной; и притом у той по крайней мере есть дети: один уже есть; второго она носит; будут и другие, а ради детей чего не прощают на Корсике? — Госпожа Бонапарт, столь гордая своим материнством, сколько извинений найдет она той, которая первой дала ей познать эту радость — быть бабушкой?

Но парижская дама — как, по отдельности, каждый из Бонапартов не был бы ей враждебен? как все они, всем семейным телом, не увидели бы в ней врага?

Для госпожи Бонапарт — это парижанка: женщина дурных нравов и расточительных привычек, беспорядочная и мотовка; это знатная дама, перед которой будешь испытывать стеснение и робость, поскольку не знаешь обычаев того света, к которому она принадлежит, той страны, откуда она родом; это женщина уже зрелая, и нельзя поверить, что у Наполеона могут быть от нее дети, — и у нее даже нет денег, что бы ни говорили!

Для девиц Бонапарт — и того хуже: разве не будет она, парижанка, давить их своей элегантностью, своими туалетами, своими манерами и связями, — их, которые хуже чем из Прованса — с Корсики; которым Марсель — и какой Марсель, Марсель III года! — показался феерическим городом, столицей женской роскоши. И притом бывшая виконтесса, вдова главнокомандующего, председателя Учредительного собрания, — сколько же она должна знать людей, и людей могущественных, и людей титулованных, и людей приятных, как же она должна разбираться в воспитании и манерах, и как показаться перед ней, не будучи смешной? И притом говорят, она хорошенькая, и так, как красивые женщины особенно сожалеют, что они не желанны: разве этого недостаточно, чтобы три девицы Бонапарт возымели против своей новой невестки одну из тех ненавистей, чьей основой является зависть и которые будут удовлетворены лишь окончательным сокрушением?

А Жозеф, помимо общих обид, разве нет у него личной обиды? Разве это не крушение долго лелеемого замысла — брака его свояченицы Дезире с Наполеоном, брака, который слил бы их интересы и соединил их состояния, который ввел бы в семью элемент уже известный, оцененный, так сказать, усвоенный, неспособный чем-либо нарушить отношения, способный лишь чуть сильнее склонить чашу весов в сторону Клари?

Для Люсьена и Луи, которые, будучи образованнее других, видели госпожу де Богарне в Париже, которым она показалась просто пожилой женщиной с взрослыми детьми, их изумление при известии, что Наполеон на ней женился, было еще больше, если в данный момент, из-за менее обостренного внимания, их гнев был меньше; но со стороны Люсьена к нему тотчас примешался тот оттенок пренебрежения, который еще жестче ненависти для женщины, служащей его предметом, и еще менее простителен для мужа, вынужденного его не замечать.

Единственный довольный — это, быть может, Жером, который в пансионе товарищ сына госпожи де Богарне и который помещен туда не без умысла; но что значит Жером, и когда он будет что-то значить, разве не придется ему думать, как все?

А для всех остальных — это кража, которую у них совершают: у них крадут их сына и брата; его крадут у клана. Вместо того чтобы своим браком принести клану силу, он — уже подозреваемый в континентальном духе, на котором французское воспитание, несмотря ни на что, оставило след, уже выказывающий некоторую холодность, когда от него требуют слишком вопиющих милостей для членов клана, не являющихся прямыми родственниками, — привяжется к новой семье, усвоит иные привычки, употребит свой кредит для других, утратит чувство корсиканской исключительности, перестанет принадлежать единственно своим, быть их агентом, поставщиком мест, банкиром, комиссионером.

Отсюда, с первого дня, с первого часа, прежде даже, чем Жозефина появилась, эта враждебность явная, безусловная, неисцелимая, эта вендетта Бонапартов против Богарне. Отсюда вокруг Наполеона два враждебных лагеря и между ними война ожесточенная, война, принимающая все формы, пускающая в ход все оружие, война засад и внезапностей, подкопов и волчьих ям, где все средства законны, лишь бы изгнать пришелицу.

Она в начале замужества и не подозревает, что поставила свою хорошенькую ножку, полную и мягкую, в этот муравейник. Она смутно — очень смутно — знает, что у Наполеона где-то есть семья. Она видела, быть может, на заднем плане, в салоне Барраса, высокого молодого человека с конечностями сенокосца, черными волосами, правильными чертами, чьи глаза затуманены толстыми стеклами. Быть может, ей сказали, что это Люсьен Бонапарт. На улице Капуцинок, в штабе, она встретила другого брата в мундире артиллерийского лейтенанта — милого, любезного, вежливого, весьма кроткого; у Мак-Дермотта в Сен-Жермене она видела еще одного — шаловливого и живого ребенка. Все это очень смутно в ее уме, и она не придает этому никакого значения. Она судит о семейных отношениях во Франции по тому, что видела у своего мужа и свекра; не это мешало им в их привязанностях, политике, светских связях. Она сама годами не слышит о своих и ничуть о том не заботится. Может ли она вообразить, что такое великое преступление, способное навлечь на нее такую вражду, — согласиться отдать руку этому молодому человеку? Она вышла за него, потому что он любит ее до безумия, а быть так любимой всегда приятно; потому что на ней уже сказался возраст, потому что ей опротивело быть второй любовницей человека, который никогда не любил ни одной женщины; потому что она в стесненных обстоятельствах, и если ее положение не улучшится, хуже