Наполеон и его семья. Том I. 1769-1802 - Фредерик Массон

к своим, в постоянном снисхождении к самым тяжким проступкам, в иллюзиях насчет достоинств своих братьев, в его рвении выдвигать их на самые высокие места, не считаясь ни с чем, кроме связующей их крови, — не чувствуется ли слабое место его ума и вместе одна из самых обаятельных сторон его сердца? Они существуют лишь тем, что он есть; у них нет никакого иного права предъявлять; они не оказали Франции никакой услуги; но он считает их настолько причастными себе, настолько похожими на себя, что полагает их способными ко всему. Не для того, чтобы доставить им синекуры, он их выдвигает; если бы он считал их неспособными, он нашел бы им где-нибудь цитадель Аяччо для командования; он ограничивал бы, убавлял бы, отсрочивал бы милости, которыми их готовы осыпать, потому что они его братья. — Но нет: он считает их равными, если не выше кого бы то ни было, и, кажется, думает, что их возвышение — опора его судьбе, а величие, которое он им придает, — подспорье его замыслам.

Они же полагают, что то, что приходит к ним через него, им причитается: у них нет ни малейшего желания признавать себя его должниками, ни малейшей мысли относить к нему то, чем они становятся. Не подталкивайте их: они скажут, что сделали себя сами: это очень по-итальянски.

Трое из них оставили мемуары: Жозеф не делает в них ни малейшего намека на хлопоты Наполеона в его пользу и приписывает лишь собственным заслугам свое назначение в Парму и Рим; Луи рассказывает, что в первой итальянской кампании, кампании II года, Представители народа, по составленному ими о нем мнению, назначили его, несмотря на то что ему было лишь пятнадцать лет, капитаном артиллерии и что Наполеон, воспротивившись, велел отменить постановление. Люсьен находит посредственной и ничтожной должность военного комиссара и, далекий от удивления, что его на нее назначили, объявляет ее чрезвычайно ниже его заслуг. Наполеон — повозка, которой они воспользовались, орудие, бывшее им нужно на время, чтобы выйти на свет; но, набрав разбег, они вполне рассчитывают лететь на собственных крыльях и обходиться без его советов: у некоторых чувствуется уже тогда воля освободиться от ига, от опеки этого полезного, но требовательного и обременительного брата; хороший генерал, без сомнения, но насколько ниже в словесности, в красноречии и в политике — в тех заповедных областях, где только и проявляется человек ценности. Впрочем, никакого изумления от того, что с ними происходит, от волшебной сказки, в которой они движутся, от этого чудесного приключения, которое в несколько дней избавило их от всякой материальной заботы, открыло им все двери, заставило их целиком пройти поприща, на которые накануне они едва ли воображали, что смогут ступить; никакой тревоги о том, что кажутся там не на месте; никакого страха совершить ошибки или глупости; никакой заботы об ответственности; уверенность в себе, не сопровождаемая даже чувством обязанностей, которые положение налагает. — И эта уверенность в себе их, несмотря ни на что, несет, она их навязывает, и, пока удача им сопутствует, она делает для них легким то, что другим показалось бы безвозмездно невозможным. Она придает им на высоких постах, которые они занимают, непринужденную осанку, выводящую их из пошлости, легкость манер, не позволяющую их смешать, апломб, который можно было бы принять за следствие знатного рождения, изысканного воспитания или высшего ума, невыученную манеру быть щедрыми и великолепными, способность не робеть ни перед чем и ни перед кем, дерзость все предпринимать, уверенность во всем преуспеть — словом, все атрибуты гения, кроме гения. У Наполеона сверх этого — только это, но этого достаточно.

[1] Вероятно, «Переписка».

IV. — Отъезд в Египет

БРЮМЕР VI ГОДА — ВАНДЕМЬЕР VII ГОДА (ОКТЯБРЬ 1797 — СЕНТЯБРЬ 1798)

Возвращение из Италии. — Пребывание в Париже. — Англия или Египет? — Жозефина в Париже. — Жозеф и его посольство в Риме. — Последствия оккупации Рима. — Отъезд в Египет. — Как устроены Бонапарты. — Луи и Эмилия. — Избрание Люсьена. — Госпожа Бонапарт, Феш и Элиза. — Полетта. — Жозефина.

Итак, он возвращался. Два года прошло с вандемьера и картечи у Сен-Роша; меньше — с того дня, когда среди насмешек и зубоскальства мелких газет корсиканский генерал, супруг госпожи де Богарне, уехал принимать в Ницце командование над оборванным войском; а теперь его слава сравнялась со славой самых прославленных полководцев, его имя у всех на устах; его изображение, копируемое, переводимое, подделываемое с портретов, написанных в Милане, распространено шире, чем чье-либо, и люди убивают друг друга, чтобы взглянуть на него в витринах. Не одна Франция — вся Европа передает друг другу это странное и новое имя, ищет, откуда взялся этот молодой человек, кто его возвысил, откуда он почерпнул свой гений, кто были его наставники и учителя. Англия, которой грозит скорое завоевание, жадно записывает истинные или мнимые подробности о его первых годах. Во Франции то, что служит правительством, тревожится: в парижском обществе мнение таково, каким оно и должно быть естественно: усталость от Революции, безграничное восхищение великим человеком века, равнодушие к общественным делам, контрреволюционная болтовня без цели и предмета. Для народа — эти имена, звучащие победами, навязывающиеся памяти, воображению и глазам; эти имена, пробуждающие в латинских умах смутную память о былых славах и бедствиях; эти имена, оставляющие в каждом уме след поэзии и гордости той притягательностью, что во все времена влекла нашу нацию к Италии; — затем внезапное появление республик — сестер Французской и отныне нечто, на что можно опереться, народы в мире, которые не враги, необходимые союзники, которым можно довериться; — затем Париж, столица мира, куда из всех городов Италии прибывают редкости, картины и статуи, трофеи искусства, которые толпа спешит разглядывать, не понимая, но которые делают для нее завоевание осязаемым, принося тщеславию парижанина, мнящего себя знатоком, высшую лесть; — все, вплоть до воздуха тайны, окружающего этого новоприбывшего, этого генерала, чью хватку знают и чьи первые удары испытали, заставляет парижан гордиться им, потому что он их побил, больше, чем если бы он был из их города.

Во Франции, в этих глубинах множества, подобных глубинам