Наполеон и его семья. Том I. 1769-1802 - Фредерик Массон

Часы, редкие часы, которые он не посвящает работе, — упорной работе над огромными картами, разложенными на полу в его кабинете, где он весь день ползает с циркулем и карандашом в руке, то завоевывая Англию, то Египет, — он проводит в обществе жены. В свете, если ему по случайности действительно приходится там бывать, он расстается с нею как можно меньше: «Кажется, он очень занят ею, — пишут, — говорят даже, что он очень влюблен и чрезвычайно ревнив». Он позволяет это говорить; более того, он провозглашает, что любит свою жену, и это вызывает изумление в свете Директории: это кажется почти неприличным; и если ему это прощают, то лишь потому, что он ничего не делает, как другие. Это позволяет ему сидеть дома и избавляет от докучных.

Не то чтобы он вовсе отказывался от общества и полностью запирал дверь; он приоткрывает ее для художников, которых приводит к нему Арно: Легуве, Лемерсье, Дюси, Меюль, Давид, Буйи, Бернарден де Сен-Пьер; их он принимает за своим столом, водит в театр, оказывает им почести; при случае кладет или велит положить двадцать пять луидоров на угол их камина. Это время, когда Институт принимает его в свои члены; когда, очень гордый и очень счастливый этой честью, единственной, которой он, кажется, завидует, он щеголяет мундиром с зелеными пальмами и смешивается с рядами своих новых коллег на церемонии 21 января.

И все же, что бы он ни делал, чтобы уединиться, он чувствует, сколь опасно было бы для его престижа пребывание в Париже, сколь быстро изнашивается там слава, уже старая через два месяца, столь быстро становящаяся пересказом, если не предметом шуток; он чувствует, что единственное средство избежать нескромностей и войны булавочными уколами, которую памфлетисты ведут против всякого возвышающегося, — это удалиться и так занять молву своими деяниями, чтобы в газетах не осталось места для клеветы.

Поедет ли он в Англию? Не прерываясь, он изучает пути и средства, чтобы в короткий срок произвести высадку. Работа в кабинете, встречи с министрами, беседы со специалистами дают ему данные; но на месте нужно проверить, соответствуют ли факты собранным сведениям, исполняются ли приказы, которые, как говорят, отправлены, и, пускаясь в такое предприятие, какие шансы на своей стороне. Он уезжает и от Дюнкерка до Гавра обследует ресурсы каждого из портов. По возвращении он убежден: с этими посредственными, разбросанными, недостаточными средствами делать нечего. Тотчас, как он делает на поле битвы, он поворачивается и меняет план. Напасть на Англию в самое сердце, внезапным вторжением опрокинуть британскую олигархию, принести идеи Революции и самую Революцию этому народу, который считает себя свободным, потому что так говорят ему его хозяева, — это, конечно, заманчиво; но разве не заманчиво иссякнуть источник субсидий, оплачивающих коалиции в Европе и заговоры во Франции, вернуть нации колониальную империю, которую она потеряла, отторгнуть от Англии органы, которым она обязана своим могуществом и богатством, и на блокаду наших берегов ответить уничтожением ее торговли? Египетская экспедиция решена в его уме, представлена Директорам, принята ими, и отныне, с той главенствующей способностью, которая позволяет ему рассматривать в самом дерзком замысле каждую из бесконечных подробностей, долженствующих обеспечить его успех, сосредоточивать всю свою мозговую мощь, чтобы перенести мечту в действительность, устанавливая научным образом все формулы, возвращающие ее к факту, — для него существует лишь одна мысль и один предмет, и подготовка этого огромного предприятия, единственного в своем роде со времен Крестовых походов, занимает его целиком в течение тех двух с половиной месяцев, которые он еще проводит в Париже.

Так, сам по себе, на себя самого он не дал никакой зацепки: ни в чем его нельзя упрекнуть; ни слова, ни поступка, которые можно было бы выставить против него в будущем, за которые ему пришлось бы потом нести ответственность; никакого признака гражданского честолюбия; никакой попытки воздействовать на правительство или руководить им; никакой связи, никаких встреч с людьми оппозиции, никакого сближения с их доктринами: литература, искусство, военное дело — вот все, что он показывает из мыслей, а из чувств — чувства образцового мужа. Если это поведение есть исполнение заранее начертанного плана, невозможно найти более искусного и более подходящего.

Далеко не так ловко рассчитано, не так чисто, не так мало дающее поводов для нелестных толкований поведение тех, кто слывет ему самыми дорогими и отражающими самым непосредственным образом его мысль; и это лишнее счастье, что он скоро сможет от них отстраниться и оставить каждому ответственность за его поступки.

По возвращении из Италии Жозефина устроилась в маленьком особняке на улице Шантерен, — ставшей 15 фримера улицей Победы, — где, хотя он был у нее тогда лишь внаем, она заочно заказала столь большие работы, что счета к оплате перевалили за сто двадцать тысяч франков, — и это не слишком много за салон с фризом, расписанным учениками Давида, со стилобатами из бронзированного гипса, отлитыми по оригинальным барельефам Муатта, за будуар-ротонду, построенный и обставленный нарочно, за мебель, обновленную на греческий лад по оригинальным рисункам Персье, за эту комнату, столь сомнительного вкуса, приготовленную для Наполеона с кроватью в виде шатра и барабанами вместо сидений: Наполеон купил особняк 11 жерминаля (31 марта 1798 года) за 52 400 франков основного долга, и Жозефина набивает его редкостями, привезенными из Италии — ибо не все поместилось в ее шкатулке, — и прекрасными вещами, которые поставщики складывают у ее ног как дань, и камеями, и статуями, и картинами, которые она заставила поднести себе благодарные города, и геркуланумскими древностями, подаренными ей королем Обеих Сицилий, — начатками того огромного склада безделушек, который позднее заполнит весь ее замок. Уже расположены об этом судачить; знают, что, чтобы снискать ее расположение, лучше не приходить с пустыми руками, и самые усердные в подношении редкостей — не те, кто менее всего компрометирует; но за них, пока генерал здесь, бояться нечего: у него есть манера на них смотреть, и, отвечая на представление Жозефины, он берет тон, который сбивает самых самоуверенных и дает финансистам, поставщикам, ростовщикам понять, что этот человек их презирает, их, денежных людей, тем презрением без предела, без лекарства, без обжалования, которое свойственно разом его расе, его ремеслу и его душе. Но когда он