Наполеон и его семья. Том I. 1769-1802 - Фредерик Массон
Феш, находившийся с сестрой в Аяччо, был снабжен деньгами еще лучше, ибо не переставал покупать земли вокруг города, округлять свое владение, приобретая так у Вольнея всю землю Конфина дель Принчипе — то, что Вольней называл своими малыми Индиями; у Люсьена — мельницу Бруно; у Элизы — ее долю в участке Торре Веккиа; у коммуны Аяччо — множество земельных участков, торгуя и обмениваясь, как он начал делать, хотя и в гораздо меньшем масштабе.
Элиза, под материнским оком, продолжала жить в совершенной любви с Феликсом Баччоки, который по-прежнему командовал своей цитаделью. Она была на восьмом месяце беременности при отъезде брата в Египет и должна была в мессидоре родить первого ребенка, Наполеоне, который прожил всего несколько месяцев.
Что до Полетты, она была в Милане, где ее задержала довольно тяжелая беременность, но которая не мешала ей по-детски наслаждаться игрой в знатную даму, показывать прохожим, таким как Арно, бриллиант величиной с чечевицу, составлявший в тот момент всю ее шкатулку, заставлять любоваться собой кого-то, кроме себя самой, и находить для своего кокетства пищу, ежедневно обновляемую страстью, которую она внушала мужу. Она родила 1 флореаля VI года (20 апреля 1798 года) сына, о котором в регистрах штаба Итальянской армии лишь засвидетельствовали существование и гражданское состояние, но которого тогда не назвали, ибо отец обязался вписать его в книги рождений своей коммуны, как только вернется во Францию, и дать ему имена, как положено. Полетта и Леклерк хотели, чтобы Наполеон был гражданским крестным их ребенка, и требовалось время, чтобы до них дошла его доверенность, а также доверенность госпожи Мюскине-Леклерк, назначенной крестной. Согласно формальным приказам, присланным Наполеоном, ребенок сначала принял католическое крещение 10 прериаля вечером (29 мая) в одной из капуцинских церквей, куда его сопровождали господа де Семонвиль и Дюфрен де Сен-Леон, выбранные свидетелями. 11-го утром гарнизон Милана надел парадную форму; вокруг дворца, где жил Леклерк, расставили пушки для праздничных залпов. Из-за этого едва не вышло столкновение с цизальпинскими войсками, ибо, чтобы сократить свой путь, французские артиллеристы вторглись за внешнюю ограду Цизальпинского законодательного корпуса, несмотря на замечания караульного офицера, и на его протесты грозили зарядить орудия и открыть огонь. Тем временем весь штаб Итальянской армии собрался в салонах Леклерка: главнокомандующий Брюн, генерал Фьорелла, командующий цизальпинскими и французскими войсками в бывшей Ломбардии, четыре других генерала, пять генерал-адъютантов, дюжина адъютантов, главный ординатор, множество секретарей и служащих. «Главнокомандующий Брюн, предъявив доверенности, данные ему гражданкой Марией-Жанной-Луизой Мюскине-Леклерк, бабкой ребенка, и доверенность главнокомандующего Бонапарта, требует, чтобы ребенок носил имена Дермид-Луи-Наполеон ЛЕКЛЕРК», — и гремят пушки, и бьют барабаны, и играет музыка, как если бы родился австрийский эрцгерцог в славном городе Милане.
Так, к отъезду Наполеона в Египет каждый из его близких оказывается приобретшим благодаря ему независимое и обеспеченное положение: никто не забыт, никто, каково бы ни было его поведение, не исключен из тех милостей, которые, казалось, были им должны; он всех их вытянул за собой, вкладывая как бы самолюбие в то, чтобы сравнять их состояние со своим; чтобы развить его еще и в свое отсутствие, он лишает себя в их пользу, рискуя тем, что может случиться, и оставляет им средства, размер которых известен одному Жозефу, но которые таковы, что при случае послужат им, чтобы играть не только роль политиков, но и гораздо более приятную роль знатных господ.
Для Бонапартов, в том, что касается их отношений с Наполеоном, есть лишь одно черное пятно: любовь генерала к жене, влияние, которое она, кажется, приобрела над его сердцем, опасение, как бы он не обратил на пользу Богарне хоть что-нибудь из своего влияния, своего авторитета или своих денег. Не без досады видели они, как он берет с собой в звании адъютанта своего пасынка Эжена. Правда, ни Жозеф, ни Люсьен не расположены покидать Францию, они не военные; правда, Луи, который, впрочем, имеет такую же должность, настолько мало военный, что уже теперь почти не в счет как солдат, — но разве то, что ты не способен занять место, достаточное основание, чтобы уступать его противникам? Правда, они не считают Эжена опасным и полагают, что, если Жозефина исчезнет из жизни Наполеона, адъютант недолго продержится в его мыслях. Они уже пытались идти на приступ в открытую: они не преминули воспользоваться сведениями, собранными в Италии Жозефом и Полеттой, но им не удалось поколебать доверие, которое Наполеон питает к жене, или по крайней мере одолеть физическую страсть, которую он к ней испытывает. Слезами и поцелуями Жозефине было так легко убедить его в своей невиновности, что она даже не затаила злобы на тех, кто ее обвинял. Но, зная ее, можно быть уверенным, что, оставаясь во Франции, она не преминет скомпрометировать себя до такой степени, что разрыв станет не только возможен, но необходим. Во всяком случае, отсутствие и отдаление произведут на генерала свое благотворное действие: как только он перестанет находить пищу в присутствии или в ожидании любимого предмета, эта неупорядоченная любовь угаснет сама собой, и совершенно естественно, без принуждения, следовательно, без опасности возврата, последует развод, расторжение связи, которая, оставшись чисто гражданской, ни в чем не может связать совесть того, кто ее образовал.
Самая неблагоприятная гипотеза, по крайней мере с одной точки зрения, — это что, как она обещала мужу, она поедет к нему тотчас после своего сезона в Пломбьере; но допустить это было бы ребячеством со стороны Жозефа, свидетеля некогда всех колебаний, которые предшествовали отъезду в Милан и сопровождали его, и факты доказывают, что он судил верно. Конечно, в тот миг, когда в шлюпке «Нажака» Жозефина покидала «Ориент», конечно, в тот миг, когда с балкона Интендантства она следила глазами за величественным кораблем и видела, как он исчезает, она искренне желала поехать к мужу и сыну, и не ложными слезами орошала она платок, которым так долго махала; но из Тулона она приехала в