Наполеон и его семья. Том I. 1769-1802 - Фредерик Массон

сможет жить некоторое время, в тот же день ходатайствует и добивается от Комитета общественного спасения разрешения остаться в Париже до официального обнародования работы о распределении генералов. Ему этого не говорят, но уже три дня, с 25 прериаля (12 июня), его участь решена: командование пехотной бригадой в Западной армии. Но если у Обри есть суеверие рода войск, то у Наполеона в ту пору есть предрассудок. Когда он будет командовать армией, он увидит, что такие специализации вредны для понимания больших операций и что, как бы блистательны ни были артиллерийские офицеры, у них редко, можно сказать никогда, нет военного духа. Он убедится в этом настолько, что в первый выпуск маршалов Империи не включит ни одного артиллериста, а если позднее даст Мармону это высокое достоинство, то единственно по милости и из-за старой дружбы. Но в III году у него еще есть эта слабость — считать недостойным себя всякое иное командование, кроме артиллерийского. Тем не менее он не хочет рвать, не настолько безумен, чтобы подавать в отставку: он намерен выиграть время, и только. При этих правительствах на месяц все — действие и противодействие. Одинаково ненавистная и правым страны, и левым, угрожаемая попеременно то восстанием якобинцев, то восстанием роялистов, вынужденная опираться на одних, чтобы одолеть других, и на других, чтобы одолеть одних, Конвент после дней прериаля ударился в реакцию тем яростнее, чем сильнее был его страх, и тем самым поднял роялистов до непримиримости. Стоит ему однажды оказать им сопротивление, столкновение станет неминуемым, и для своей защиты он будет слишком счастлив встретить офицеров, подозреваемых в принадлежности к Горе. Если даже этого столкновения не произойдет на улице, то в самом собрании не преминут возникнуть — из-за успехов бурбонистов вовне — колебания, которые повлияют на обновление Комитета общественного спасения. Наполеону остается только ждать. Он ждет.

Уже 5 мессидора (23 июня) его решение принято. «Я назначен бригадным генералом в Западную армию, — пишет он Жозефу, — но не в артиллерию: я болен, что вынуждает меня взять отпуск на два-три месяца; когда здоровье восстановится, я посмотрю, что буду делать». Он просит, стало быть, отпуск на две декады для поправления здоровья (26 мессидора — 14 июля); но в то же время, чтобы показать свою добрую волю и намерение явиться к месту службы, он отправляет своих лошадей в Вандею под присмотром Ришара, слуги Жюно: Ришар даже попадает в плен к шуанам в пяти лье от Нанта (письмо от 1 термидора).

Две декады проходят, а он не получает желаемой перемены: тщетно он представлял Комитету общественного спасения докладные записки, где во всех подробностях излагал свои заслуги, оспаривал права своих соперников и требовал выслуги, которую возводил к поступлению в Бриеннскую школу, — что давало ему семнадцать лет пребывания в армии. К термидору (конец июля — август 1795 года) он приперт к стене. Его карьера во Франции как артиллерийского генерала — то, за что он в этот момент держится превыше всего, — более чем под угрозой. Чтобы выиграть дни, он уже выпрашивает отпуска для выздоровления, которые ему дают неохотно. Маленький штаб, сгруппировавшийся вокруг него, рассеялся на ветру бури. Мармон, устроившийся в Рейнской армии и направляющийся к Майнцу, увез с собой Луи, который, за неимением чина в артиллерийском полку, получил место в Шалонской школе. Подле Наполеона остается лишь Жюно, который, по правде сказать, ему не в тягость, ибо живет славным малым, вытягивая у отца как можно больше денег. Но пользуется ли этими деньгами Наполеон? Если верить свидетелю, обычно хорошо осведомленному и утверждающему, что получил сведения из первых рук, он занимает в это время меблированную комнату за три франка в неделю в гостинице «Кадран-Блё» на улице Юшетт, на углу улицы Пти-Пон; утром он питается чашкой кофе, которую берет в кафе «Кюизенье» у моста Сен-Мишель, а вечером — обедом за двадцать пять су. Эти условия жизни, физической и нравственной, приводят его однажды в одно из тех тошнотворных состояний, которые приостанавливают мозговые способности и делают жизнь слишком тяжелым бременем, так что он уже готов уступить животному инстинкту, влекущему его к самоубийству. Мать только что дала ему знать, говорит он сам, что все ее средства исчерпаны, а у него в кармане лишь ассигнат в сто су. Если он не убивает себя в тот день, то потому, что по необычайной случайности встречает одного из своих прежних товарищей по полку, который ссужает ему тридцать тысяч франков золотом.

Чему верить в этом рассказе? Действительно ли Наполеон так обездолен? Нет ли некоторого преувеличения со стороны тех, кто записал его беседы на Святой Елене, и с его собственной стороны? Если он знает, что мать в столь бедственном положении, то как пишет Жозефу: «Беженцам, у которых есть чем жить, не следует возвращаться: скоро, надо полагать, Корсика будет нашей, и они вернутся тогда с большей честью; я не говорю о тех, кому нечем жить». Поскольку он все еще на службе, находясь в отпуске для выздоровления, он должен, за неимением жалованья, получать по крайней мере пайки. Если он доведен до такой нищеты, то почему не уступил, почему не отправился в свою пехотную бригаду? Все это смутно, необъяснено и, вероятно, останется таковым; но несомненно его душевное состояние, его уныние во всем, что касается его самого: «Я, — пишет он, — очень мало привязан к жизни, смотрю на нее без большой заботы, находясь постоянно в том душевном состоянии, в каком находишься накануне битвы, убежденный чувством, что, когда смерть оказывается посреди, чтобы все окончить, тревожиться — безумие; все заставляет меня бравировать судьбу и рок, и, если так будет продолжаться, я кончу тем, что не стану сворачивать, когда проезжает карета».

Так он относится к себе, но когда речь идет о семье, он совсем иной: нет тогда труда, которого он не взял бы на себя, нет беды, которой не причинил бы себе. «Ты знаешь, — пишет он Жозефу, — я живу только удовольствием, которое доставляю своим». И именно в эти дни бедствий, когда кажется, что для него самого надежда его покинула, он являет одновременно, для каждого из членов своей семьи, столь многочисленные и столь многократные доказательства преданности, что нельзя усомниться в живости, напряженности, глубине его чувств.

Пусть Луи: он его