Наполеон и его семья. Том I. 1769-1802 - Фредерик Массон

все в одной из тех неотвратимых опасностей, где спасение зависит от случая. И тем же ударом рушатся все комбинации, придуманные либо для сохранения с Паоли видимости связи, либо для обеспечения до разрыва обладания приморскими пунктами, которые позднее послужили бы по крайней мере местами высадки и базами операций. Жозеф еще в Бастии, при Представителях, к которым присоединился тотчас по их высадке, но Наполеон, самый скомпрометированный из всех, самый опасный для своих врагов, находится в их руках. Он пытается выбраться из Аяччо, с великим трудом избегает расставленных ему ловушек, однажды ночью попадает в плен, бежит, возвращается в город, прячется там из дома в дом до тех пор, пока друзья не достают ему лодку, на которой он добирается до Бастии, где получает указания от комиссаров Конвента. Госпожа Бонапарт осталась, полагая, что своим присутствием сбережет имущество и что женщинам и детям не грозят неотложные опасности; но час за часом предостережения становятся все серьезнее. Нужно бежать: она оставляет двух своих младших детей, Нунциату и Жерома, своей матери, госпоже Феш, укрывается сначала в Миллели с Луи, Марианной и Полеттой; затем, перед приближением горских отрядов, направляется к берегу, надеясь, что ее подберет флотилия, которую Наполеон должен привести к Аяччо, чтобы высадить там французский гарнизон, прежде чем корсиканцы укрепятся там в силе. Тогда под защитой нескольких пастухов, оставшихся, несмотря ни на что, верными ее судьбе и, с ружьями на сгибе, внимательных, вынюхивающих следы, прочесывающих заросли, обозначающих свободный путь широкими молчаливыми жестами, — бегство через маки и скалы; затем, у башни Капителло, долгое ожидание французских кораблей, пока горцы громят в Аяччо дом Бонапартов, грабят и жгут совместное имущество, а ветер доносит их отдаленные крики, заставляющие плакать маленьких девочек. Она, госпожа Бонапарт, не плачет. Она знала, что такова ставка, и она умеет красиво проигрывать. Конечно, после двадцати четырех лет мирной жизни вновь очутиться в авантюре, видеть, как рушится здание, поддерживавшееся с таким тщанием, такими предосторожностями экономии, такими чудесами материнской предусмотрительности, — это тяжело; но о том, что касается политики, женщину не спрашивают: супруга, она подчиняется мнению мужа; мать — главы семьи. Фаталистка, корсиканская женщина стоична, а стоики хранят молчание.

Люсьен приписал своей матери в этот момент эффектные фразы и патриотические восклицания: это выдумки, имеющие целью обелить его самого, бросить тень на его поведение, дать понять, что вся семья его одобряла. Госпожа Бонапарт, выросшая, возмужавшая, состарившаяся в культе Паоли, не могла столь быстро обратиться в революционные идеи, еще менее — одобрить, что один из ее сыновей сделался перед французами обличителем Баббо. Если уста госпожи Бонапарт в этот миг не обвинили этого сорванца, который в восемнадцать лет только что разорил ее семью и вверг ее в самую неотвратимую опасность, если она удержалась от проклятий ему, потому что он был любимцем, балованным ребенком, человеком гения, — то как бы ей не трепетать перед этим будущим, которое открывалось для нее и ее восьмерых детей? — Трое, самое большее, в возрасте, чтобы зарабатывать на жизнь; все остальное — на ее попечении; не спасено ничего, кроме одежды, что на себе; ни денег, ни даже ложек, составляющих семейное серебро, ни даже бумаг, переписок, документов. — Хорошо! а горизонт пуст!

Наконец, парус… шебека… Наполеон, который спешно грузит их, чтобы плыть в Джиролату, откуда они доберутся до Кальви, тогда как сам он останавливается, чтобы сделать последнюю попытку — внезапный налет на Аяччо с помощью городских патриотов: но никто не отвечает на условленные сигналы; поднимается ветер; флотилия вынуждена отойти от берега, оставив на ночь тоски высаженных там нескольких человек. С великим трудом все вновь садятся на суда, возвращаются в Бастию, откуда Наполеон верхом добирается до Кальви. Там по крайней мере, у превосходных Джубега, из которых один, Лоренцо, — крестный Наполеона, все собираются, можно совещаться: младшие присоединяются, Жозеф здесь, госпожа Бонапарт, трое детей, которых она привела с собой. Люсьена не упрекают. Свершившийся факт принимают. Если Люсьен поджег порох, рано или поздно дом должен был взлететь. Дух солидарности покрывает его так прочно, что никогда — ни Наполеон, ни Жозеф, ни Луи — в писаниях, оставленных ими об этом событии, не сделали ни малейшего намека на роль, сыгранную Люсьеном. Что двое старших пообещали себе отчитать его и впредь держать в узде, можно поверить; но признать факт значило бы, с корсиканской точки зрения, признать бесчестье, и вот почему они искали и давали своему изгнанию объяснения столь путаные и противоречивые. Они не смотрят на прошлое: они смотрят в будущее. Что делать в Кальви? Как ни стараются девицы Бонапарт готовить сладкие блюда, нельзя оставаться здесь на иждивении друзей, и самих уже сильно пострадавших. Дела к тому же портятся окончательно: полторы тысячи человек гарнизона ежедневно имеют дело с шестью-семью тысячами корсиканцев, занимающих окрестности.

Уже были стычки, в которых французы имели перевес, но которые показали силу противников и сделали очевидной блокаду. Осада неминуема: нельзя подвергать ей женщину и пятерых детей. Во Франции будет капитанское жалованье, которое Наполеон может получать лишь находясь на своем посту; Жозеф будет добиваться подкреплений и сопровождать их; на худой конец, как жертва за правое дело, он получит какую-нибудь должность; изгнанникам дадут пособия; корсиканские депутаты похлопочут за них. Даже чтобы иметь шанс вернуться в Аяччо, нужно уехать. Решено — уезжают; и на одном из малых судов, отправленных из Кальви в Тулон за боеприпасами, мать и семеро детей поднимаются на борт: надежда на корме и надувает паруса.

Вот так в этой первой фазе своей жизни Наполеон воспринял и запечатлел дух семьи: каким он показал себя с Жозефом, с Луи, с Люсьеном, с Марианной, с Полеттой, таким мы его вновь увидим в другие периоды его существования. Уже теперь, можно сказать, пути начертаны; главные действующие лица появляются, кроме одного — Луи, которого возраст и болезнь глубоко изменят, — с решающими чертами своих характеров. Жозеф — ленивый и важный, глава семьи, которому все причитается, потому что он дал себе труд родиться; Люсьен — беспокойный, честолюбивый, недисциплинируемый, ставящий все на карту по первому движению; Марианна — педантичная, своевольная, скрывающая свои замыслы, уже всецело захваченная своей связью с Люсьеном; Полетта, наконец, — радующаяся своей миловидности и прелести, кружащаяся в легком и гибком танце, надувая свои светлые платья вокруг этой суровой группы,