Наполеон и его семья. Том I. 1769-1802 - Фредерик Массон
Впрочем, все решает одно событие: Сен-Сирское заведение упразднено; воспитанницы распущены без приданого, без обмундирования, лишь с дорожным пособием в двадцать су за лье. Вместо того чтобы присоединиться к полку, ему приходится отвезти на родину эту пятнадцатилетнюю девушку, которую он не может и думать таскать с собой по меблированным комнатам и гарнизонам. — А на дворе 1 сентября, и убивают в Аббатстве, в Ла Форс, у Кармелитов, в Сен-Фирмене, в Консьержери, в Шатле, в Бисетре, в Сальпетриере, у Бернардинцев; убивают в Версале; убивают в Мо; убивают повсюду, где пароль убийц нашел сообщников, готовых исполнить этот грозный удар избирательного террора, из которого должен выйти Конвент.
Итак, он уезжает; но в Марселе нет судна на Аяччо; невозможно рисковать Марианной на рыбачьей лодке с мыса Корсо; неудачи, помешавшие Наполеону принять участие в выборах, на которые он, быть может, повлиял бы. Жозеф, снова выставивший свою кандидатуру в депутаты Конвента, терпит неудачу, получает от избирателей лишь одно из пяти мест судьи в трибунале дистрикта Аяччо — меньше того, что имел в свое время Шарль Бонапарт, ибо декрет от 23 августа 1790 года, учредив на Корсике девять окружных трибуналов, чрезвычайно сократил прежнюю юрисдикцию королевского судебного присутствия Аяччо.
Следует ли приписать эту неудачу посредственности талантов Жозефа, или это скорее знак недоверия ко всей семье, реванш за выборы, вырванные Наполеоном, предупреждение, что его и его близких считают подозрительными? К тому же Наполеон и Жозеф теперь не единственные, кто в счете; Люсьен вступил в политику, и этот семнадцатилетний мальчишка, не знающий ни правил, ни дисциплины, кажется рожденным для того, чтобы доставлять противникам, и без того необычайно подозрительным, все оружие, какое им может понадобиться.
По выходе из училища в Бриенне, где он провел два года, Люсьен был помещен в семинарию в Эксе, где надеялись получить в его пользу одну из стипендий, предназначенных для корсиканских юношей, готовящихся к духовному званию. Стипендия не пришла; призвание тоже, так что семья решила вернуть его в Аяччо, где он с тех пор жил как дилетант, пачкая бумагу, пиша, как он говорит, с удивительной быстротой и питая свой ум декламациями и общими местами, которых делает столь обильный запас, что у него на все случаи готовы целые четки. Так как сердце у него уже слишком развито, чтобы в общественных делах следовать чьему-либо побуждению, кроме собственного, советы и увещания не могут ничего с ним поделать. Он, правда, признает за Жозефом, как за старшим, некоторую власть в том, что касается семьи, но при условии, что эта власть останется почетной, потому что знает доброту, даже слабость Жозефа и в своей душе мало уважает его ум. Но от Наполеона, которому он считает себя равным, будучи, как и он, младшим, он не допускает никаких замечаний. «Говорю вам в порыве доверия, — пишет он Жозефу, — я всегда различал в Наполеоне честолюбие, не совсем эгоистическое, но которое перевешивает в нем любовь к общественному благу: я полагаю, что в свободном государстве это опасный человек… Он, кажется мне, весьма склонен быть тираном, и я думаю, что он был бы им, будь он королем, и что имя его стало бы для потомства и для чувствительного патриота предметом ужаса… Я вижу, и не с нынешнего дня, что в случае контрреволюции Наполеоне постарался бы удержаться на уровне и даже ради своей выгоды, я считаю, способен переметнуться…» Наполеону, стало быть, нечего и думать проповедовать ему умеренность, внушать, что памфлеты, которые он сочиняет против того или иного депутата и хочет послать в рукописи Генералу — единственный генерал, это Паоли, — вредят общему благу семьи. По возвращении из Парижа он находит его устроившимся штатным оратором Народного общества, говорящим обо всем и всегда с тем грозным многословием семинаристов, свихнувшихся в революционеры. Одаренный одной из тех речевых способностей, которые заставляют думать, будто у тебя есть идеи, потому что находятся слова, вооруженный одной из тех обильных и расплывчатых риторик, которые заменяют стиль, набитый классическими реминисценциями, производящими на невежд впечатление учености, Люсьен играет в аяччском клубе благодаря своей необычайной скороспелости и посредственному уровню слушателей роль, подобную той, какую другие молодые люди — быть может, немного старше, но едва ли образованнее — играют в этот момент в других клубах, на севере, в центре, на востоке, на юге Франции. Вопрос возраста и среды, если он не проснулся, как другие, однажды утром в октябре 1792 года одним из законодателей Революции. Так это он, не спрашивая ничьего совета, выдвигает Бонапартов на первый план как представителей революционного движения и французских идей. Жозеф, умеренный и лавирующий, хотел бы договориться с Паоли и остаться верным доктринам Учредительного собрания. Наполеон, хотя и принявший решение, считал бы неосмотрительным кричать о нем. Но Люсьен идет напролом и увлекает все за собой.
Право же, нельзя удивляться, что, зная характер молодого человека, Паоли отказался взять его личным секретарем. Люсьен, без сомнения, принял бы это место — он даже ложно хвалится, что занимал его, — но о другой должности, которая обязывала бы его к регулярному труду под чьим-либо руководством, он и слышать не хотел. Рожденный, как он полагал, для великих ролей, убежденный в своем ораторском и литературном гении, все, что не было политикой, казалось ему низким занятием, — в чем он был глубоко корсиканцем, — и женщины, окружавшие его в семье, были слишком корсиканками, чтобы Люсьен в положении, которое он себе создал, не представлялся им гением, человеком, воистину предназначенным прославить род.
Со стороны матери это совсем просто; со стороны Марианны это кажется более сложным. Однако с самого ее приезда между нею и этим братом, чьи политические взгляды должны были бы ее возмущать, устанавливается поток симпатии; между ними образуется связь, которая, несомненно, будет более тесной, чем с кем-либо из братьев. Она аристократка по воспитанию, роялистка по чувствам, он —