Наполеон и его семья. Том I. 1769-1802 - Фредерик Массон
И к тому же одно удовольствие следовать за Люсьеном и привязываться к нему: вот прибывает, чтобы развеселить Аяччо, а при случае и окровавить его, эскадра Трюге; вот высаживается посольство Семонвиля; и тотчас Люсьен становится толмачом посла и фактотумом адмирала. Это неизбежно. Ни Семонвиль, ни Трюге не говорят по-итальянски. Кроме депутатов, которые в Париже или в пути, кроме немногих молодых людей, большей частью связавших судьбу с Паоли, братья Бонапарты и их дядя Феш — едва ли не единственные в Аяччо, кто говорит по-французски; из женщин, без сомнения, одна Марианна, — обстоятельство ничтожное с виду и все же само по себе достаточное, чтобы объяснить, оправдать, даже сделать необходимыми первые выборы Жозефа. — А теперь для Семонвиля и Трюге разве Люсьен не незаменимый человек — он, который в клубе, когда Семонвиль произнес по-французски приветственную речь, непонятную слушателям, сумел перевести ее на итальянский подряд и на память, не сбиваясь и как бы от себя; он, который от имени аяччских якобинцев принес братский привет якобинцам, заседавшим в обществе на борту адмиральского корабля! И какая роль для Марианны, единственной, кто на празднествах, устраиваемых для офицеров эскадры, может слушать и отвечать! Трюге молод, элегантен, хорошо воспитан: хотя он из буржуазной семьи и скромного происхождения, он до Революции служил в Великом корпусе и приобрел там те изысканные манеры, которые обеспечивали красным офицерам повсюду, где они проходили, несомненный успех. Достигший очень молодым высокого чина благодаря эмиграции старших, он вносит в галантность пыл своего возраста и, можно сказать, своей профессии. Имея лишь Марианну собеседницей, он, говорят, едва не воспламенился до того, что подумывал о браке и даже осуществил бы его; но если в 1793 году еще было время быть влюбленным, то жениться было некогда. Трюге, прибывший в Аяччо 15 декабря 1792 года, уезжает 8 января в злосчастную сардинскую экспедицию и не возвращается.
Впрочем, если бы он и вернулся, застал ли бы он своих друзей Бонапартов, окончательно скомпрометированных как французы тем приемом, который они ему оказали? За три месяца происходят самые странные события: Наполеон, предназначенный со своим батальоном волонтеров для контратаки на остров Маддалена, после тридцати дней тягостного ожидания в Бонифачо терпит неудачу в своем предприятии и возвращается на Корсику (28 февраля), убежденный в недобросовестности Паоли и его сторонников, в их намеренной трусости и возможной измене. Как солдат, он возмущается ролью, которую ему навязали, и отказывается допустить, что политика могла вырвать у него его первую победу. Крещенный французами огнем, он испытывает ужас перед соучастием, которое угадывает с коалицией. Он чувствует, что Паоли вот-вот порвет связи, по правде сказать, уже очень ослабленные, еще связывающие Корсику с Францией; он видит лишь один шанс на спасение в этом кризисе — прибытие Представителей, которых Конвент посылает с миссией на остров: один из них — Саличети, с которым он связался, которого держит в курсе, который, будучи близок с Жозефом, его бывшим коллегой по Директории, сможет пробудить французскую партию, привезет, во всяком случае, помощь, опору, военную силу, быть может, заставит Паоли отступить или по крайней мере задуматься. Речь идет о том, чтобы протянуть время до выхода на сцену депутатов, до момента, когда переговоры, которые они ведут из Тулона, приобретут определенность.
Долго поколебавшись, они решают переправиться на Корсику (5 апреля). На деле Паоли уже восстал против Конвента, но еще не объявил об этом, и, в крайнем случае, между корсиканцами можно договориться: дело еще на стадии любезностей, друг другу отвешивают тонкости. Никто не хочет выстрелить первым и взять на себя ответственность; — положение, конечно, странное, не имеющее аналогии в континентальной Франции, объясняемое и оправдываемое нравами народа, недавним завоеванием Корсики, страстным почтением, которое всякий островитянин питает к старому вождю, убежденностью Саличети в том, что разрыв повлечет за собой разгром, материальное разорение и, вероятно, изгнание того, что называют и что оказывается французской партией, того, что вынуждены так называть, хотя в действительности в этом столкновении частных интересов, разжигаемых честолюбием из-за должностей, принципы и национальные интересы, кажется, играют посредственную роль.
В этот самый момент Люсьен взрывает бомбу. Уехав в марте из Аяччо с Семонвилем, которого сопровождает в качестве секретаря-переводчика или делегата Народного общества, он по прибытии в Тулон мчится в клуб, выступает с громовым обличением против Паоли, составляет адрес Конвенту, который, принятый немедленно, тотчас отправленный Эскюдье, депутату от Вара, попадает в Париже в Собрание на следующий день после того, как было вынесено обвинение против Дюмурье (2 апреля). Итак, измена на юге одновременно с севером: Паоли с англичанами, Дюмурье с австрийцами! Нет нужды ни колебаться, ни обсуждать: Конвент декретирует, что Паоли и Поццо ди Борго будут доставлены к барьеру.
Люсьен торжествует и ликует: «Я нанес решительный удар нашим врагам, — пишет он братьям. — Вы этого не ожидали». Конечно, они этого не ожидали, ибо если он в безопасности в Тулоне, то они, находящиеся на Корсике, сильно рискуют: их неминуемо обвинят в соучастии с ним, в том, что они вместе с ним замыслили это покушение на Отца отечества: мать, сестры, жизнь, состояние —