Наполеон и его семья. Том I. 1769-1802 - Фредерик Массон
В этот самый момент счастливый случай дает Наполеону в руки орудие, жалкое орудие, которого недоставало его судьбе. Дядя, архидиакон Люсьен, умирает (16 октября), и семейное состояние, держателем которого он был, сокровище, которое он так тщательно прятал под своими тюфяками и из-под которого Полетта, однако, ухитрялась выкатывать несколько экю на пол, восстановит равновесие и, если не поставит Бонапартов в первый ряд, то по крайней мере докажет, что с ними следует считаться; что для успеха они могут обойтись без других, даже без Паоли, и что они — сила. Избрание Наполеона подполковником, вторым командиром батальона аяччских и таланских волонтеров, с предшествующими ему переговорами, сопровождающими его насильственными действиями, последующими празднествами и протестами; это избрание, которое, с точки зрения континентального человека, несостоятельно по своей незаконности; которое для всякого корсиканца является чудом ловкости, совершенным образцом, которому всегда следуют, — это чудесное избрание оплачено деньгами архидиакона, а денег нужно много! «В этот миг, — пишет Люсьен вечером после голосования, — дом полон народу, и музыка полка. Вино из Споцетты льется полными бочками, стреляют из ружей, сажают деревцо». Это один из тех триумфов, когда нужно кормить всех своих друзей, сколько им угодно оставаться, — а здесь друзей целый батальон, не считая отцов, братьев, кузенов и свойственников волонтеров.
Это, конечно, победа; но, принося неоценимые выгоды, если ее можно считать первой и необходимой ступенью судьбы Наполеона, она на данный момент восстанавливает против Бонапартов ожесточенную вражду. К уже грозной группе противников, созданной им избранием, присоединяются все те, кого поднимают против них в одном лишь Аяччо распри между присягнувшими и неприсягнувшими, белым и черным духовенством, соперничество горожан, жителей предместий и горцев, — гневы, которые, разжигая друг друга, приводят к кровавому апрельскому бунту, в котором Наполеон со своими волонтерами оказался чрезвычайно скомпрометирован; но, кроме французского коменданта цитадели, все, в сущности, заинтересованы в том, чтобы дело было замять. Корсиканцы не любят, чтобы правосудие континентальных вмешивалось в их распри: они улаживают их между собой и по-своему. Свое грязное белье стирают в семье. Едва прошел первый пыл — молчание по всей линии, в одном лагере, как и в другом. Но неизвестно, не приведут ли французы, которым не обязательно молчать по той же причине, что и корсиканцам, правосудие в движение; а такие деяния, как апрельский бунт, подлежат ведению Национального верховного суда, и, помимо того что он может вынести суровые приговоры, орлеанские тюрьмы, которые вот-вот возьмется очищать Фурнье-Американец, не слишком надежны. Кроме этого дела, которое ему нужно представить в благоприятном свете, у Наполеона есть в Париже и другие: из-за своего отсутствия в момент обязательного смотра он вычеркнут из списков артиллерии и не имеет иного звания, кроме подполковника, второго командира батальона волонтеров, находящегося в мятеже; он намерен не терять места артиллерийского лейтенанта и должен добиться восстановления в списках. Наконец, Сен-Сирское заведение может быть закрыто, и Марианна выброшена на улицу: нужно, чтобы кто-нибудь из семьи туда съездил, и Наполеон — самый подходящий.
В Париже за очень короткое время он улаживает дела, касающиеся лично его: о бунте умолчат; на отсутствие не обратят внимания: он не только восстановлен лейтенантом, но и произведен в капитаны. Остается Марианна. Была, говорили, некоторая надежда выдать ее замуж на Корсике; но при ближайшем рассмотрении эта химера существовала лишь в уме госпожи Бонапарт. За неимением этого тешили себя мыслью, что если Марианна останется в Сен-Сире до двадцати лет, она получит положенное приданое в три тысячи ливров и приданое бельем на триста. Стоило позаботиться об этом, прежде чем принимать решение.
Первый визит Наполеона в Сен-Сир рассеивает эту последнюю иллюзию. Нет сомнения: заведение будет закрыто, и на приданое надеяться нечего. Остается лишь решить, следует ли, рискуя всем, ждать события или предпочтительнее действовать на опережение. — «Марианна проста, — пишет Наполеон Жозефу. — Она очень легко привыкнет к домашнему укладу. В ней нет лукавства. В этом отношении она еще менее развита, чем Паолетта. Ее нельзя было бы выдать замуж, не продержав шесть или семь месяцев дома… Я чувствую, что она была бы несчастна на Корсике, если бы осталась в своем монастыре до двадцати лет, тогда как теперь она переедет, сама того не заметив». Вот его суждение, вынесенное с первого же визита, об этой взрослой девушке, с которой он, в сущности, только что познакомился; ибо он расстался с ней, когда ей едва исполнилось восемнадцать месяцев, мельком видел ее в Бриенне в 1784 году, быть может, заметил в Сен-Сире в 1787-м; и о том, что она думает, он знает лишь по тому, что она говорит. В заведениях, подобных Сен-Сиру, есть общий тон — тон самого дома, который всякая пансионерка обязана перенять и под которым она скрывает свою природу, характер и стремления, как волосы под старушечьими чепцами госпожи де Ментенон. Поди суди о Марианне по письмам, которые ей велят составлять и которые исправляют ее наставницы: «Я имела честь вам писать… Я не имела удовлетворения получить ответ… Умоляю вас быть столь добрым и вскоре подать мне о себе вести… Этого одного недостает моему счастью и т. д. и т. д.». Это маска, наложенная на ее лицо, как наложен трафарет на ее почерк и правила на ее голос. Наполеон попадается на это, как большинство мужчин попадается на эти монастырские наивности. Он полагает, что Марианна в свои пятнадцать лет — возраст, в котором на Корсике почти всякая девушка уже пристроена и уже мать, — после восьми лет, проведенных в Сен-Сире, является ребенком, которого поведут по своему усмотрению; но отпечаток, полученный ею в Королевском заведении, она сохранила на всю жизнь! Даже эмансипировавшись в некоторых отношениях сверх необходимого, она осталась по существенным чертам воспитанницей, питомицей госпожи де Ментенон, с запасом молинистских идей, аристократическим складом ума, страстью к уставам, убеждением в превосходстве женщины