Наполеон и его семья. Том I. 1769-1802 - Фредерик Массон
Между двумя братьями общих идей довольно мало, но почвой для согласия служит возвышение семьи, и спор, чисто теоретический, всегда подчинен обязательствам перед Корсикой, чисто корсиканским доктринам. Поэтому они не преминут понять друг друга.
Наполеон во время этого первого пребывания вновь знакомится с некоторыми своими родственниками, кузенами или свойственниками; но так как большинство из них не знает французского, он не в состоянии объясняться, ибо забыл итальянский и корсиканский говор. Он, стало быть, оказывается в том странном положении, что при своем непримиримом патриотизме, при замысле написать историю своей страны, при горячем желании расспрашивать тех и других об эпизодах войны за независимость он представляется большинству людей полуиностранцем, офранцуженным, с которым связь мыслей порвана за отсутствием языка, на котором их выразить. Поэтому случается, что, нуждаясь в обществе, он бывает почти чаще у французов, живущих на острове, чем у самих корсиканцев. Он часто садится за стол офицеров, особенно товарищей-артиллеристов. Не то чтобы он был согласен с большинством из них: он постоянно готов к жаркому спору за философские принципы, к нападкам на то, что называет французским рабством, к упорной апологии корсиканской свободы.
Позднее, в другие свои приезды на остров, вновь освоившись с языком, он будет ходить по горам в поисках рукописей, редких печатных изданий, которые получит от тех или иных, для задуманной работы. Он найдет, без сомнения, в каждом доме сердечное и безвозмездное гостеприимство, предписываемое нравами; он будет счастлив показать свои эполеты, будет щеголять престижем, которым облекает его даже в глазах чистых паолистов его звание офицера, офицера артиллерии — того рода войск, которым Корсика была побеждена, — но, что бы он ни делал, каковы бы ни были его патриотические заявления, сколь бы искренни они ни были, он не сотрет впечатления, что он офранцуженный; непримиримые будут относиться к нему с недоверием, как, по сходным причинам и в разной степени, они будут недоверчивы к его братьям.
Такую жизнь Наполеон ведет с сентября 1786 по июнь 1788 года, в течение почти двух лет, прерываемых лишь трехмесячной поездкой в Париж (октябрь-декабрь 1787 года), поездкой, которая была бы необъяснима, не будь она вынужденной: в августе в самом деле, из-за опасения войны с Пруссией из-за Нидерландов, все отпускники были отозваны; затем, когда угроза войны миновала, пришла отмена приказа, и продления отпусков были даны тем, кто их просил. Наполеон уже доехал до Марселя, когда узнал об отмене, и, так как его полк стоял в Дуэ, он воспользовался случаем, чтобы, быть может, присутствовать на смотре инспектора, затем повидать Париж и похлопотать о застопорившихся делах. Едва получив какое-то обещание, он вернулся на Корсику, где его присутствие было тем более необходимо, что Жозеф находился в Пизе для получения степеней, а в доме нужен был кто-то, кто следил бы за работами, писал прошения, вел их у интенданта и в Штатах. Лишь в конце июня 1788 года, когда вернулся Жозеф, он присоединился к своему полку в Осоне.
Вновь привыкнув к семье, его сердце теперь полно теми, кого он покинул. Он привязался к детям, особенно к господину Луи, с почти отцовской нежностью. Он грустит, он болен; из-за дороговизны почтовых отправлений он месяцами остается без вестей от своих. «Я не имею их с октября», — пишет он 12 января 1789 года. Чтобы рассеяться, он работает, учится своему артиллерийскому ремеслу, переделывает все свое историческое образование, знакомится с великими интересами, которые приводит в движение созыв Генеральных штатов; но посреди этого беспримерного труда он ни на миг не забывает интересов семьи, не упускает из виду притязаний, которые следует поддерживать при Дворе, и заявляет о них при каждом случае. Как только он видит возможность получить полугодовой отпуск, он просит его и уезжает на Корсику, куда его влекут одновременно привязанности, интересы и страсти.
В брожении, которое он вызывает с первых же дней своего пребывания в Аяччо с целью учредить, как на континенте, национальную гвардию и муниципалитет, он увлекает за собой всех своих, всех, кто привязан или связан с его семьей, старых и молодых. Так как вначале речь идет о чисто аяччском вопросе, затем о чисто корсиканском: изгнать французских чиновников, учредить под смутным протекторатом Франции свободу Нации и, быть может, даже ее независимость, — он находит приверженцев среди большинства аяччцев и корсиканцев. В этих первых движениях его смелость, ловкость, хладнокровие, успехи, само звание офицера выдвигают его, делают вождем партии, дают ему влияние. Но когда победа обеспечена, пробуждается зависть. Он слишком молод; он почти континентальный человек; его отец был перебежчиком, его мать зналась с Марбёфом; он мешает; он обременителен; если не остеречься, он подменит собой, подменит своими людьми глав старинных, богатых семей, имеющих приобретенные права. Особенно мешает ему его бедность, ибо после национального движения, в которое он все увлек, дух клана вновь взял верх. Со смерти Шарля клан Бонапартов — впрочем, посредственный — рассеян. Нет денег на выборы. У него нет даже чем заплатить жалкий счет типографа. И вот, перевернув целиком Корсику, сделав ее неотъемлемой частью Франции, доставив ей тем самым все свободы, которыми Учредительное собрание осыпало старые провинции, сделав все это почти в одиночку, с сентября 1789 по февраль 1790 года, что получает он? Для Жозефа — неоплачиваемое место адъюнкта в муниципалитете Аяччо, затем место в 900 ливров в Директории дистрикта; для